— Верно. Но почему, собственно, вы так торопитесь его продать? Он вам не нравится?
— Из чистого суеверия, — заявил Блюменталь. — Я не пропускаю ни одной выгодной сделки.
— Чудесное суеверие, — заметил я.
Он покачал сверкающей лысиной.
— Вот вы не верите мне, а между тем так оно и есть. Это страхует меня от неудач в других делах. Упускать добычу в наши дни — значит, бросать вызов судьбе. А этого теперь никто не может себе позволить.
В половине пятого Ленц, сделав значительное лицо, поставил передо мной на стол пустую бутылку из-под джина.
— Мне бы хотелось, чтобы ты наполнил ее, детка! На свои шиши! Ты не забыл о нашем пари?
— Не забыл, — ответил я. — Но ты явился слишком рано.
Готфрид молча сунул мне под нос свои часы.
— Половина пятого, — сказал я. — Льготное время еще не истекло. Опоздать может каждый. Впрочем, предлагаю поправку к пари: ставлю два против одного.
— Принято, — торжественно провозгласил Готфрид. — Это означает, что я даром получу четыре бутылки джина. Это называется героической защитой обреченных рубежей. Мужественно и почетно, детка, но — ошибочно...
— Подождем...
На самом деле я давно уже не был так уверен, как старался это показать. Напротив, я все больше склонялся к тому, что булочник не придет. Нужно было задержать его утром. Слишком он ненадежен.
Когда в пять часов на соседней фабрике, производившей перины, завыла сирена, Готфрид молча выставил на стол еще три пустые бутылки из-под джина. И уставился на меня, опершись о подоконник.
— Пить хочется, — сказал он немного погодя со значением. В это мгновение я различил на улице характерный шум «фордовского» мотора, и вскоре к нам во двор въехала машина булочника.
— Коли тебе хочется пить, милый Готфрид, — заявил я с подчеркнутым достоинством, — то беги, не откладывая, в магазин и принеси две бутылки рома, которые я у тебя выиграл. Так и быть, бесплатный глоток ты получишь. Видишь во дворе булочника? Психология, мой мальчик! А теперь убери-ка эти пустые бутылки! А потом можешь промышлять на такси. Для более тонких дел ты еще не дорос. Привет, сын мой!
Я вышел во двор и сообщил булочнику, что машину, возможно, удастся заполучить. Правда, владелец требует семь с половиной тысяч, но если он увидит наличные, то наверняка согласится и на семь.
Булочник слушал меня настолько рассеянно, что я даже растерялся.
— В шесть часов я буду звонить ему снова, — наконец сказал я.
— В шесть? — очнулся булочник. — В шесть мне надо... — Внезапно он повернулся ко мне. — Может быть, пойдете со мной?
— Куда? — спросил я с удивлением.
— К вашему другу, художнику. Портрет готов.
— Ах вот оно что — к Фердинанду Грау...
Он кивнул:
— Пойдемте. Заодно поговорим и о машине.
По всей видимости, он почему-то не хотел идти один. Мне же теперь не хотелось оставлять его одного.
— Хорошо, — сказал я. — Но это довольно далеко. Так что давайте поедем сразу.
Фердинанд Грау выглядел плохо. Лицо помятое и обрюзгшее, серо-зеленого цвета. Он приветствовал нас в дверях мастерской. Булочник едва взглянул на него. Он был как-то странно не уверен в себе и взволнован.
— Где портрет? — сразу же спросил он.
Фердинанд указал рукой на окно. Портрет стоял у окна на мольберте. Булочник быстро прошел туда и застыл перед ним. Через какое-то время он снял шляпу, что забыл впопыхах сделать сразу.
Мы с Фердинандом остались в дверях.
— Как дела, Фердинанд? — спросил я.
Он сделал неопределенный жест рукой.
— Что-нибудь случилось?
— Что могло случиться?
— Ты плохо выглядишь...
— И только-то?
— И только...
Он положил мне на плечо свою ручищу, и его лицо старого сенбернара озарилось улыбкой.
Мы постояли так еще немного. Потом подошли к булочнику. Портрет его жены поразил меня. Голова получилась замечательно. По свадебной фотографии и другому снимку, на котором едва можно было что-либо разобрать, Фердинанду удалось написать портрет еще молодой женщины, взирающей на мир серьезными, несколько растерянными глазами.
— Да, — сказал булочник, не оборачиваясь, — это она. — Он сказал это скорее для себя, и мне показалось, что он даже не заметил, как у него это вырвалось.
— Вам достаточно света? — спросил его Фердинанд.
Булочник не ответил.
Фердинанд подошел к мольберту и слегка повернул его. Потом, отойдя, кивнул мне, приглашая к себе в каморку рядом с мастерской.
— Вот уж не думал, — сказал он с удивлением, — что и такой несгораемый сейф, как он, может рыдать. Его проняло...
— Рано или поздно пронимает всякого, — возразил я. — Да только его — слишком поздно...
— Слишком поздно, — сказал Фердинанд, — это всегда бывает слишком поздно. Уж так устроена жизнь, Робби.
Он медленно прошелся по комнате взад и вперед.
— Пусть пока побудет наедине с собой. Можем тем временем сыграть партию в шахматы.
— У тебя золотая душа, — сказал я.
— При чем здесь это? — Он остановился. — Его душе от этого не будет ни прибытка, ни убытка. Да и нельзя все время думать о подобных вещах — не то бы люди на земле разучились улыбаться, Робби...
— И опять ты прав, — согласился я. — Ну, давай сгоняем партийку.
