— Восемнадцать дней? А мне кажется, гораздо дольше.
— И мне. Но так бывает всегда, когда выберешься куда-нибудь из города. Она покачала головой:
— Нет, я не об этом…
Она отворила дверь на балкон и вышла. Там стоял белый шезлонг. Притянув его к себе, она молча посмотрела на него.
В комнату она вернулась с изменившимся лицом и потемневшими глазами.
— Посмотри, какие розы, — сказал я. — Их прислал Кестер. Вот его визитная карточка.
Пат взяла карточку и положила на стол. Она смотрела на розы, и я понял, что она их почти не замечает и всё еще думает о шезлонге. Ей казалось, что она уже избавилась от него, а теперь он, возможно, должен был снова стать частью ее жизни.
Я не стал ей мешать и больше ничего не сказал. Не стоило отвлекать ее. Она сама должна была справиться со своим настроением, и мне казалось, что ей это легче именно теперь, когда я рядом. Слова были бесполезны. В лучшем случае она бы успокоилась ненадолго, но потом все эти мысли прорвались бы снова и, быть может, гораздо мучительнее.
Она постояла около стола, опираясь на него и опустив голову. Потом посмотрела на меня. Я молчал. Она медленно обошла вокруг стола и положила мне руки па плечи.
— Дружище мой, — сказал я.
Она прислонилась ко мне. Я обнял ее;
— А теперь возьмемся за дело.
Она кивнула и откинула волосы назад:
— Просто что-то нашло на меня… на минутку…
— Конечно.
Постучали в дверь. Горничная вкатила чайный столик.
— Вот это хорошо, — сказала Пат.
— Хочешь чаю? — спросил я.
— Нет, кофе, хорошего, крепкого кофе. Я побыл с ней еще полчаса. Потом ее охватила усталость. Ото было видно по глазам.
— Тебе надо немного поспать, — предложил я. — А ты?
— Я пойду домой и тоже вздремну. Через два часа зайду за тобой, пойдем ужинать.
— Ты устал? — спросила она с сомнением. — Немного. В поезде было жарко. Мне еще надо будет заглянуть в мастерскую.
Больше она ни о чем не спрашивала. Она изнемогала от усталости. Я уложил ее в постель и укрыл. Она мгновенно уснула. Я поставил около нее розы и визитную карточку Кестера, чтобы ей было о чем думать, когда проснется. Потом я ушел.
По пути я остановился у телефона-автомата. Я решил сразу же переговорить с Жаффе. Звонить из дому было трудно: в пансионе любили подслушивать.
Я снял трубку и назвал номер клиники. К аппарату подошел Жаффе.
— Говорит Локамп, — сказал я, откашливаясь. — Мы сегодня вернулись. Вот уже час, как мы в городе.
— Вы приехали на машине? — спросил Жаффе.
— Нет, поездом.
— Так… Ну, как дела?
— Хороши, — сказал я.
Он помолчал немного.
— Завтра я зайду к фройляйн Хольман. В одиннадцать часов утра. Вы сможете ей передать?
— Нет, — сказал я. — Я не хотел бы, чтобы она знала о моем разговоре с вами. Она, вероятно, сама позвонит завтра. Может быть, вы ей тогда и скажете.
— Хорошо. Сделаем так. Я скажу ей.
Я механически отодвинул в сторону толстую захватанную телефонную книгу. Она лежала на небольшой деревянной полочке. Стенка над ней была испещрена телефонными номерами, записанными карандашом.
— Можно мне зайти к вам завтра днем? — спросил я. Жаффе не ответил.
— Я хотел бы узнать, как она.
— Завтра я вам еще ничего не смогу ответить, — сказал Жаффе. — Надо понаблюдать за ней по крайней мере в течение недели. Я сам извещу вас.
— Спасибо. — Я никак не мог оторвать глаз от полочки. Кто-то нарисовал на ней толстую девочку в большой соломенной шляпе. Тут же было написано: "Элла дура!»
— Нужны ли ей теперь какие-нибудь специальные процедуры? — спросил я.
— Это я увижу завтра. Но мне кажется, что дома ей обеспечен неплохой уход.
— Не знаю. Я слышал, что ее соседи собираются на той неделе уехать. Тогда она останется вдвоем с горничной.
— Вот как? Ладно, завтра поговорю с ней и об этом. Я снова закрыл рисунок на полочке телефонной книгой:
— Вы думаете, что она… что может повториться такой припадок?
Жаффе чуть помедлил с ответом.
— Конечно, это возможно, — сказал он, — но маловероятно. Скажу вам точнее, когда подробно осмотрю ее. Я вам позвоню.
— Да, спасибо.
Я повесил трубку. Выйдя из будки, я постоял еще немного на улице. Было пыльно и душно. Потом я пошел домой.
В дверях я столкнулся с фрау Залевски. Она вылетела из комнаты фрау Бендер, как пушечное ядро. Увидев меня, она остановилась:
— Что, уже приехали?
— Как видите. Ничего нового?
— Ничего. Почты никакой… А фрау Бендер выехала.
— Бог как? Почему же?
Фрау Залевски уперлась руками в бёдра:
— Потому что везде есть негодяи. Она отправилась в христианский дом призрения, прихватив с собой кошку и капитал в целых двадцать шесть марок.
Она рассказала, что приют, в котором фрау Бендер ухаживала за младенцами, обанкротился. Священник, возглавлявший его, занялся биржевыми спекуляциями и прогорел на них. Фрау Бендер уволили, не выплатив ей жалованья за два месяца.
— Она нашла себе другую работу? — спросил я, не подумав.
Фрау Залевски только посмотрела на меня.
— Ну да, конечно не нашла, — сказал я.
— Я ей говорю: оставайтесь здесь, с платой за квартиру успеется. Но она не захотела.
— Бедные люди в большинстве случаев честны, — сказал я. — Кто поселится в ее комнате?
