Три цвета времени полностью

– Да здравствует Бейль! – закричал Делеклюз.

– Вы непременно должны записать то, что сказали, – это замечательные мысли, – сказал ему Мериме.

– Хорошо, – ответил Бейль, – я запишу, но только помните, что я не люблю непрошеных советчиков.

Мериме смотрел на побагровевшего Бейля в упор совершенно спокойно и невозмутимо.

– Я не могу вам советовать, но очень прошу.

– Зайдите ко мне завтра, я дам вам итальянские «Записки о романтизме», – сказал Бейль, стремясь скрыть удивление. Мериме поклонился.

Поздно ночью, возвращаясь домой, Бейль обдумывал предмет спора всего вечера. Памфлетная форма Курье его увлекала. Живые и яркие мысли о новой и старой литературе, о классическом и романтическом группировались очень стройно. Подходя к дому, он вспомнил, что забыл зеленую папку у Делеклюза. «Опасно оставлять у журналиста гранки», – подумал он, потом махнул рукой, вошел в пустынную и одинокую комнату, зажег свет и написал на листе бумаги «Расин и Шекспир, сочинение господина Стендаля», затем взял анонимное итальянское издание своих «Записок о романтизме» и стал читать его и подчеркивать.

В течение недели два маленьких томика трактата «О любви» смотрели сквозь стекла витрин книжных магазинов. Во всем Париже нашлось тринадцать человек, купивших книжку из праздного любопытства, и те, пожимая плечами, оставили неразрезанным второй том.

Через месяц книга была забыта, а на бульваре Пуассоньер издатель Монжи-старший по рассеянности стал раздирать эти томики на обертку.

Наступил 1823 год, и неугомонный Бейль выпустил новую книгу, «Расин и Шекспир», после горячих споров на тему о том, не является ли Шиллер, в сущности говоря, более современным автором, следует ли возвращаться к Шекспиру. Очень трудно было убедить даже Мериме в том, что «Шиллер не более как простой копировщик риторики Шекспира, преподносящий христианские надувательства в напыщенной форме».

«Наша трагедия должна быть проще. Шекспир нам ближе потому, что наши события похожи на события в Англии 1590 года, но мы неизмеримо выше по уму англичан XVI века; наша трагедия должна быть проще и должна обойтись без риторики. Шекспир пользовался этим средством только потому, что он нуждался в приспособлении к понятиям публики тех или иных драматических положений. Тогдашний зритель был невежествен, и житейская отвага заменяла ему быстроту умственной работы. Французский ум в особенности должен отбросить немецкую галиматью, случайно названную романтизмом. Шиллер не обладает достаточным умом, чтобы предложить своему веку трагедию, выражающую основные стремления эпохи и конфликты со старым миром. Таким образом, если Шекспир по времени отстоит дальше, то по внутреннему смыслу он гораздо ближе нашим дням, чем недавно умерший Шиллер».

Но Мериме не так легко было убедить. Спор начинался с утра в комнате Бейля, читавшего молодому другу еще свежие страницы записей, потом продолжался в кафе «Лемблен», вечером – в ложе французского театра и, наконец, ночью – в маленькой комнате кабачка у Желтых ворот, в Венсенской роще, за столом, уставленным бутылками, в перерывах между озорными приключениями с балеринами. Утром спор возобновлялся, и так целую неделю, до тех пор, пока Мериме не решил расстаться со своим другом, находя, что точек соприкосновения между ними слишком мало. Бейль убеждал не делать безрассудств и перечислял все «точки соприкосновения» в такой форме, что Мериме, всегда сдержанный и холодный, катался со смеху и бегал из угла в угол. Мир был заключен. Оба сошлись на одной затее. Трактат «Расин и Шекспир» вызвал скептическое замечание непременного секретаря Академии наук господина Оже. Мериме и Бейль решили совершить бандитское нападение на академию. Два дня старый и молодой сочиняли анонимное письмо к Оже. В нем были: утонченные рассуждения о задачах, которые возложил на академию ее основатель кардинал Ришелье, указания на то, что Оже ни в каком случае не опрадывает его доверия, предупреждение господину Оже, говорящее о том, что ровно через две недели по получении этого письма господин Оже лишится своей любовницы и может получить такое украшение головы, которое сделает невозможным надевание шляпы.

С хохотом перечитав письмо, они запечатали его и отправили..

– Я никогда ни в чем не раскаивался, – говорил Бейль.

– Единственно, в чем я раскаиваюсь, – это в том, что судьба свела меня с вами, – смеялся Мериме.

Бейль пожимал плечами и советовал:

– Подружитесь с Оже.

Мериме доставал из папки рукопись, тщательно переписанную министерским стенографом, и, галантно расшаркиваясь, протягивал Бейлю.

– Будьте любезны прочесть. Оже готовит к печати разгром ваших теорий.

– Не могу я прочесть это сейчас.

– Оставьте это у себя и помните, что я умею делать подарки друзьям.

Бейль с любопытством перелистывал академический «Манифест против романтизма».

– А что, если мы ответим?

– Необходимо ответить, – сказал Мериме. – Академическая защита классицизма – это слишком серьезная вещь. Гонение на романтиков может превратиться в политику цензурного комитета.