Когда Эбигейл только перешла в старшую школу, она пережила период крайней тревожности, подавленная многочисленными уроками, домашними заданиями и сдачей тестов. Ее также угнетали слухи, внезапно распространившиеся после постановки «Весеннего пробуждения» в театре «Боксгроув». Ее родители подвергались нападкам, а дети шептались за ее спиной, называли их городскими извращенцами, и все это благодаря Кейтлин Остин, заклятому врагу Эбигейл. Она какое-то время ходила к психотерапевту, но тот хотел лишь говорить о самых ранних воспоминаниях Эбигейл. Тогда отец усадил ее и дал ей несколько весьма полезных советов по поводу того, как справиться со стрессом. Он велел ей составить список проблем, затем заняться ими по одной или, если та оказывалась слишком большой, разбить ее на более мелкие части. Это сработало, но она все равно лежала без сна по ночам, охваченная тревогой. Поэтому он обучил ее системе борьбы с тревогой, способам разбить ее на мысленные вопросы и списки. Эбигейл начала делать это сейчас, в ванной, придумывая стратегию, которая поможет ей разрешить стоящую перед ней проблему. Она начала расслабляться, но затем услышала в домике голоса, и в животе у нее снова похолодело.
Что, если Скотти подошел прямо к двери, чтобы поговорить с Брюсом?
Эбигейл собралась с духом и открыла дверь ванной. Пол, которого она про себя называла дворецким, поставил на журнальный столик перед камином поднос. Брюс поблагодарил его, и тот быстро ушел. Эбигейл сказала себе, что подумает о ситуации со Скотти позже, когда Брюс уснет.
На подносе стоял хрустальный графин, наполовину наполненный виски, ведерко со льдом и небольшая тарелка с четырьмя печеньями на ней, которые выглядели почти как «Орео», но были теплыми на ощупь.
– Домашние «Орео», – сказал Брюс. – Шеф-повар приготовил их специально для тебя.
– О боже, – прошептала Эбигейл. Но, как только она представила, как кладет печенье в рот, ее желудок вновь болезненно сжался, и Эбигейл подумала, что будет большим чудом, если она переживет остаток ночи и ее ни разу не вырвет.
Налив себе виски, Брюс растянулся на диване.
– Угощайся, – сказал он, и Эбигейл не поняла, что он имел в виду – напиток или печенье.
– Не могу, – сказала она. – Боюсь, я переела за ужином, и мой желудок дает о себе знать. Пожалуй, я просто лягу в кровать.
– Давай, – сказал Брюс. – Не возражаешь, если я еще минутку посижу здесь с напитком?
– Нет-нет, пожалуйста. Завтра вечером я не буду есть все четыре блюда. Просто я… я не очень хорошо себя чувствую.
Эбигейл разделась и надела пижаму, после чего почистила у раковины зубы, все это время размышляя о том, казалось ли ее лицо виноватым только ей самой, или Брюс тоже смог прочесть панику в ее глазах. Она прополоскала рот, умылась и снова придирчиво осмотрела себя. Эбигейл всегда была бледной, но сейчас это была нездоровая бледность – кожа практически цвета мела. Она даже пощипала себя за щеки, чтобы придать им румянец, словно героиня романа эпохи Регентства, пытающаяся придать себе красоты.
Из ванной она направилась прямо к кровати. Покрывало было откинуто, но, прежде чем лечь, Эбигейл ослабила простыни у изножья, зная, что они наверняка натянуты слишком туго. Посмотрела на плакат «Полночного кружева» – на лицо Дорис Дэй под извилистым рисунком в стиле Сола Басса – и попыталась вспомнить счастье, которое испытала всего несколько часов назад, когда впервые его увидела. Увы, это счастье ушло. Она скользнула под одеяло. Пижама с шорохом проехалась по фланелевым простыням, и она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Плакат действительно был одним из самых приятных подарков, которые она когда-либо получала. Брюс напомнил ей, причем не в первый раз, ее отца и о том, какой он заботливый, как он стремился сделать ей приятно. Мысль о том, что она может причинить ему боль, была почти невыносимой.
Эбигейл была рада, что Брюс все еще сидит у огня, потягивая виски. Она с трудом представляла себе, сможет ли заняться сексом прямо сейчас. Перевернулась на живот, в позу, в которой обычно засыпала, и, уткнувшись лицом в слишком твердую подушку, приготовилась притвориться спящей.
Насколько она понимала, было два возможных сценария. В первом Скотти действительно верил, что они влюбились друг в друга в Калифорнии, и надеялся улучить момент, чтобы попытаться убедить в этом Эбигейл. Почему он решил попробовать сделать это во время их медового месяца – это уже другой вопрос, но в этом сценарии она исходила из того, что Скотти более или менее вменяем, просто им двигала истинная влюбленность. Если это так, то оставался шанс, пусть и небольшой, что она сумеет убедить его оставить ее в покое. Другой сценарий – более вероятный – был таков: Скотти нездоров, возможно, даже в бреду, и говорить с ним бессмысленно. Если это так, то Эбигейл знала: самым умным и безопасным шагом было бы немедленно рассказать Брюсу о Скотти, предупредить власти (кстати, где здесь вообще ближайшие власти?) и отдаться на милость Брюса.
