Надо вспомнить, что Линнеус столкнулся с этой путаницей очень рано, еще гимназистом, которого учителя на все лады корили за безделье. А между тем юноша уже начинал смутно понимать, что в его любимой ботанике не все обстоит благополучно, потому что нет строго определенного, точного языка.
— Нет четких определений признаков, и быть не может, если нет общепринятых терминов. Если будут такие термины, тогда можно сравнивать виды между собой. Мы будем понимать друг друга. А пока у нас столпотворение вавилонское...
Об этом часто беседовали два голодных упсальских студента. И оба готовились усерднейшим образом к великой роли реформаторов в своей области науки. Читали днем каждую минуту, ночью, пренебрегая сном, изучая язык ботаника и зоолога.
Линнеус рассмотрел громадное количество растений во всех деталях их строения. Искал для каждой из них название в книгах других ученых. Опять отбирал те, которые считал удачными. У одного автора взял названия: метелка, щиток, колос, у другого — прицветник; оставил и такие — чашечка, тычинка, пестик, пыльца. Многим частям растений сам дал названия. Например: в тычинке отметил нить и пыльник, пестик разделил на завязь, столбик и рыльце. В книге «Основы ботаники» он приводит около 1000 ботанических терминов, понятно объяснив, где и как употреблять каждый из них.
Ботаника получила свой собственный язык, краткий, точный, научную терминологию. И Линнеус первый пользуется ею при описании сада Клиффорта. Это был великолепный пример, как надо пользоваться созданным научным языком. А если прибавить к этому, что Клиффорт не пожалел денег на отличную бумагу и рисунки, то пример оказался очень наглядным.
По сути дела, Линнеус изобрел, хотя и с учетом прежней терминологии, новый язык для естествознания. И он оказался таким же необходимым и удобным для ботаников, писал французский философ, писатель и ботаник Жан Жак Руссо, как язык алгебры для геометров.
Правда, некоторые тонкие знатоки древнего латинского языка говорили о латыни Линнеуса:
— Это язык шведа, а не Цицерона3 и Юлия Цезаря4. Истинная наука гласит только их языком.
Линнеус знал об этих упреках, но что поделать: классической латынью он так и не овладел в совершенстве, а язык ботаники создал. Впрочем, Жан Жак Руссо горячо вступился за не вполне цицероновскую латынь Линнеуса: «А вольно же было Цицерону не знать ботаники!»
Чтобы лучше понять значение реформы Линнеуса, посмотрим, как Ф. Энгельс характеризует состояние наук о природе того времени: «Геология еще не вышла из зародышевой стадии минералогии, и поэтому палеонтология совсем еще не могла существовать. Наконец, в области биологии занимались главным образом еще накоплением и первоначальной систематизацией огромного материала, как ботанического и зоологического, так и анатомического и собственно физиологического».
То была, по его определению, собирательная эпоха. В науке изучались пока сами предметы, а не изменения и процессы, которые в них происходят. «О сравнении между собою форм жизни, об изучении их географического распространения, их климатологических и тому подобных условий существования еще не могло быть и речи. Здесь только ботаника и зоология достигли приблизительного завершения благодаря Линнею».
Самый термин «биология» еще не существовал в науке, он появился в 1802 году.
А термин «эволюция» употреблялся не в том его смысле, как теперь. Эволюцию мы понимаем как постепенное развитие от более простых форм к более сложным, от низших форм к высшим. В XVIII веке этим словом обозначали «развитие зародыша», но опять-таки не в современном понимании. Тогда считали, что в зародыше уже заложены все вполне сформированные зачатки будущего организма, только крошечные. Рост их до размеров взрослого организма данного вида и называли «эволюцией».
«Надо было исследовать вещи, прежде чем можно было приступить к исследованию процессов. Надо сначала знать, что такое данная вещь, чтобы можно было заняться теми изменениями, которые в ней происходят», — так писал Ф. Энгельс о науке XVIII века.
Знать, что такое данная вещь и как ее назвать, — вот это и сделал лучше всех Линней.
Искусственная система, несмотря на то, что она так никогда в руках ее творца и не превратилась в естественную, дала огромный толчок к созданию естественной системы. Она дала возможность исследователям воспользоваться колоссальным объемом накоплений в науке и двинуться дальше, к новым фактам.
Настойчивым призывом искать сходство между организмами система Линнеуса подготовила почву к величайшему вопросу: «А нет ли родства здесь»? Она наилучшим образом взрыхлила землю фактов, чтобы на ней могли прорасти семена эволюционной идеи.
