Такой афронт со стороны какого-то хлопца вывел надменного щеголя окончательно из себя. Он выхватил из ножен саблю и сплеча рубанул безоружного по голове. Маруся вскрикнула. Но испуг ее был преждевременен.
Гайдук успел увернуться: лезвие слегка лишь скользнуло по его виску и причинило ему только небольшую царапину. Уклоняясь же от удара, Михайло поймал уже на воздухе руку противника и свернул ее так, что тот должен был выпустить оружие. Овладев саблей, он переломил ее пополам и осколки, как щепки, бросил к ногам рыцаря.
Пистоли пана Тарло остались в седле; другого оружия при нем уже не было. А рассвирепевший увалень-великан, того гляди, ринется на него. Чуть ли не впервые в жизни беззаветно храбрый пан Тарло помертвел и судорожно, как утопающий за соломинку, схватился за висевшие у него на перевязи ножны.
Михайло в самом деле вошел в азарт. Уловив глазами последнее движение молодого рыцаря, он перехватил уже у него ножны и, хотя переломить не переломил их, потому что ножны были железные, не стальные, но без видимого усилия изогнул их наподобие латинской литеры "S".
-- Так, сударь, я и вас исковеркаю, ежели вы станете еще поперек дороги мне... или ей!
Марусе даже жалко стало бедного рыцаря: он менялся в лице, шевелил побелевшими губами, но в горле у него будто что осеклось: он не мог выговорить ни слова. Тут потупленный в землю, блуждающий взор его усмотрел, видно, в примятой придорожной траве под ногами брошенную, лишенную клинка, сабельную рукоятку. Будучи позолочена и украшена цветными каменьями, она все еще представляла некоторую ценность. Пан Тарло наклонился за нею. Вдруг рука его приняла другое направление и поспешно припрятала что-то в карман. Затем уже он поднял с земли рукоятку. На растерянном, сумрачном лице его блеснул луч злорадства.
"Что это с ним? -- недоумевала Маруся. -- Чему он так обрадовался?"
С высоко вскинутой головою молодой воин подошел к своему аргамаку, преспокойно пощипывающему в сторонке сочную листву молодых лесных побегов, и вскочил в седло. Рука его машинально ощупала было под седлом пистоли; но само обладание настолько вернулось к нему, что он отказался уже от простого смертоубийства -- хотя бы и холопа. Вонзив в бока коню своему шпоры, он без оглядки поскакал по дороге к жалосцскому замку, побрякивая болтавшимися на боку его инвалидными сабельными ножнами.
Глава двадцатая
ГАДАЛКА
-- Скатертью дорога! -- крикнула вслед рыцарю старуха-цыганка и с умильно осклабленным, беззубым ртом приблизилась к оставшимся. -- Повадка-то рыцарская, а на поверку -- первый озорник. Ну, панночка милая, полно тебе злобиться на него: право ж не стоит! Лучше покажь-ка мне, позолоти рученьку: погадаю тебе про суженого-ряженого.
Маруся, едва успев немного оправиться, опять смутилась, опять зарделась и украдкой покосилась на стоящего еще тут же гайдука царевича. Михайло понял ее взгляд как молчаливый вопрос и отвечал:
-- Что ж, пускай погадает.
-- А ты... то есть вы...
Она запнулась. Он помог ей.
-- Мы, Марья Гордеевна, слава Богу, оба -- русские, а русские доселе по простому говорят еще друг другу "ты". И царевичу своему говорю я не иначе.
-- Так... ты себе после тоже погадать дашь? -- проговорила молодая девушка уже несколько смелее.
-- Пожалуй; хотя по правде сказать, сам я не очень-то верю в науку этих гадалок.
-- Эко слово молвил. Не моги говорить так, сударик, -- обидчиво вмешалась задетая за живое цыганка и стала божиться, что наука ее редко когда в обман введет; на вопрос же Михайлы: откуда у нее ее наука? -- ворожея объяснила, что то не ее слабого ума Дело, а переняла она науку свою -- хиромантию -- от покойной бабки своей, которая ее до тонкости произошла; что по чертам-де ладони человеческой, по ходу и свету светил ночных можно почти без ошибки Истолковать и настоящее, и прошедшее, и будущее, ибо судьба человеческая вперед уже определена и начертана на всякой ладони и в звездах небесных. От себя она ни словечка-де не прибавляет, а говорит только то, что очами видит; предвещания же ее почитай что завсегда сбываются, и сама она уже в них уверовала.
-- Коли вру -- не видать мне царствия небесного! -- заключила убежденно старуха.
Молодые люди переглянулись. Даже Михайло уже не улыбался, а Маруся нерешительно протянула гадалке руку. Но вдруг она ахнула и принялась вертеть во все стороны и разглядывать свои пальцы, усеянные дорогими кольцами; потом наклонилась к земле, ища там что-то.
-- Бог ты мой! Вот беда-то!
-- Что такое, сударушка моя! Аль перстенек потеряла? -- спросила цыганка.
-- Перстень, да, и лучший мой, заветный!.. От матушки покойной.
-- Голубушка ты моя! Да ты его, полно, не ищи: все равно не разыщешь.
-- Что так?
-- Унесен, маточка моя, прикарманен.
-- Унесен? Кем же?
-- Да тем самым паном, кого даве ты так лихо проучила.
-- Паном Тарло!
-- Вот, вот. Перстенек, верно, велик тебе был?
-- Велик, точно.
-- Ну, так. Как ручку свою отдернула, так с пальца, знать, его и обронила. Ну а пан-то этот, сама я видела, с земли что-то в карман положил.
-- И то ведь правда! Мне самой так показалося.
