Минуты тянулись Курбскому часами, часы -- днями. Сколько часов, сколько, может быть, дней и ночей провел он живым мертвецом -- он даже приблизительно не мог бы сказать. Что передумал он за это время, что перечувствовал -- об этом он еще менее мог бы дать себе определенный отчет. Впоследствии он помнил только, что сначала крепился, не хотел сам себе сознаться в том, что надежды на избавление у него очень мало. Чувство голода отрезвило его от самообольщения: если бы даже каменные плиты над головой его выдержали тяжесть обломков храма, то ему все же предстояла здесь медленная голодная смерть. На него напало тупое отчаяние. Забившись в крайний угол подземелья, он со стиснутыми зубами, с сжатыми кулаками выносил мучения все усиливавшегося голода и ждал неизбежного конца.
По подземелью стал распространяться также едкий запах гари. А что, если часть церкви уже обрушилась и можно выбраться из нее? А то все равно ведь один конец -- так или иначе погибнуть...
С обновленной энергией вскочил он на ноги, взобрался на тот самый гроб, над которым была плита, послужившая ему подъемной дверью в склеп, и попытался поднять плиту.
Но плита находилась так высоко над ним, что он едва-едва мог достать до нее рукою; да сверху на нее навалила, конечно, еще груда обломков... Несмотря на все его усилия, плита не шевельнулась.
Молодой человек не сошел, а скатился с гроба наземь. Безумная ярость отуманила вдруг его мозг, и, как дикий тур, очутившийся неожиданно в неволе, он намеренно ударился головой о стену, точно рассчитывая пробить каменную стену насквозь. Ударился он с размаха так сильно, что свет у него, как говорится, из очей выкатился.
Для него так, пожалуй, было и лучше: вполне он не приходил уже в себя. Как сквозь сон ощущал он только по временам глухую головную боль; чувствовал все сильнее запах гари; потом снова впал в полное забытье...
В старинных семейных склепах для постоянного притока свежего воздуха имелись, как известно, небольшие отдушины, проходившие через фундамент здания наружу. Такою же отдушиной был снабжен и склеп Вишневецких. Хотя она была отчасти засорена, но все же, благодаря ей, Курбский не задохнулся окончательно в душном подземелье.
Вдруг лицо его обвеяло ветром и прохладой. Он вздохнул полной грудью и открыл глаза.
Лежал он на спине под открытым небом на скате холма, где так недавно еще стояла сгоревшая теперь церковь, а над ним самим участливо наклонилось знакомое лицо молодого княжеского секретаря, раздался его голос:
-- Пробудился! Хвала Богу и Пречистой Деве! Курбский сделал усилие, чтобы приподняться, но голова его закружилась, и он должен был опуститься на землю.
-- Лежите, князь, лежите! -- говорил пан Бучинский, суетясь около него. -- Эй, хлопцы, вина сюда!
Глоток-другой старого вина произвел чудотворное действие. Пять минут спустя Курбский мог уже, хотя и при чужой помощи, сесть на подведенного ему коня. Пан Бучинский ехал с ним рядом и, держа руку на холке его лошади, дружелюбно поглядывал на него.
-- Как я счастлив, князь, что мне суждено было возвратить вас к жизни! -- говорил он.
-- Почему вы, ясновельможный пане, называете меня все князем? -- заметил Курбский, тщетно стараясь скрыть свое смущение. -- Я -- простой гайдук...
-- Да, вы были гайдуком, но, как феникс из пепла, восстали теперь князем Курбским.
-- Вы ошибаетесь, уверяю вас... Кто сказал вам?.. Верно, этот Юшка?
-- Да, он.
-- Так это неправда, это ложь.
-- Ложь? Но и сам царевич ваш считает вас теперь князем.
-- Мне очень жаль, право, что этот Юшка ввел в обман и царевича, и всех вас, пане, но прошу вас считать меня тем, чем я был доселе...
-- Гайдуком? -- недоверчиво промолвил пан Бучинский. -- Впрочем, увидим, что скажет его царское величество. Покамест же позвольте от всей души поздравить вас с воскрешением из мертвых! Ведь, знаете ли, что вы пролежали в земле мертвец мертвецом ни более, ни менее как трое суток, и без некоей панны Биркиной никогда бы не увидали уже света Божьего.
Бледные щеки молодого князя заалелись.
-- Как так?
-- А вот послушайте.
С обычною сжатостью и толковостью княжеский секретарь передал все главное, что было после пожара. Горькая участь двух православных пастырей настолько поразила Курбского, что весть об отъезде Маруси Биркиной вызвала у него только подавленный вздох.
-- Сейчас же как прибудем в замок, сажусь за стол и пишу к ней, -- заключил свое повествование рассказчик.
-- Это зачем? -- всполошился Курбский.
-- Как зачем! Она слово с меня взяла тотчас отписать ей, если отыщу вас живым или мертвым.
-- Хорошо; так напишите ей, что вы нашли одни мои кости.
-- Но ведь вы же, слава Богу, живы?
-- Жив, но не для нее: для нее я умер.
-- Ничего, право, в толк не возьму!
-- Больше ничего не могу сказать вам. Оставьте панну Биркину, пожалуйста, в покое! Вам же, пане, еще раз скажу самое теплое спасибо; и для меня, поверьте, не будет большего удовольствия, как точно также спасти когда-либо и вас от такой опасности.
-- А мне -- доставить вам к тому случай, -- был любезный ответ.
Глава двадцать седьмая
ИСПОВЕДЬ КУРБСКОГО
