Джим поворачивается к Еве, и его лицо в свете фар проезжающей мимо машины кажется ей расплывающимся, бесформенным.
— И на мать тоже. Мы все делали не так, я имею в виду себя и Хелену. Жили в этой странной колонии хиппи, где постоянно появлялись новые люди и действовали эти мелочные правила, установленные Говардом, а я все время проводил в мастерской, а не с ней.
Ева гасит сигарету в пепельнице, прикрепленной к палубным перилам. По набережной медленно проходит пара: женщина на высоких каблуках и ее спутник в модных обвисших джинсах. Женщина поднимает голову и смотрит на Еву и Джима, стоящих на верхней палубе, — и Ева вспоминает, как в их доме в Сассексе Софи прислонилась однажды к дверному косяку и неотрывно наблюдала за Евой, которая приводила в порядок макияж перед тем, как отправиться на вечеринку. Ева позвала Софи к себе, полагая, что ту заинтересовала губная помада. Но Софи отрицательно покачала головой.
— Мама говорит, красятся только шлюхи, — без выражения, равнодушно сказала она. — Значит, ты шлюха.
Затем повернулась и ушла в свою комнату прежде, чем Ева нашлась с ответом; после она так ничего и не сказала Софи и Джиму говорить не стала. Это был один из редких случаев, когда Софи открыто продемонстрировала свою нелюбовь к ней. И хотя Ева надеется, что сделала все для налаживания отношений с падчерицей (она по-прежнему верит — это возможно), забыть о том эпизоде она не может.
— Она тогда была ребенком, Джим, — произносит Ева. — И вряд ли что-то запомнила. В любом случае, ты отдавал силы тому, во что верил. Софи должна гордиться тобой. Ее отец — художник.
Не стоило этого говорить: Ева видит, как Джим моргает.
— Что ж, — отвечает он с нажимом, — мы оба знаем, что из этого вышло.
Она тянется к его руке. Джим крепко сжимает ее ладонь и продолжает с возрастающим накалом:
— Мне иногда так хочется вновь оказаться в Эли в тот день — помнишь, когда мы поехали туда на автобусе из Кембриджа?
Ева кивает: конечно, помнит.
— У меня есть странное чувство, что с тех пор все пошло не так. Всего этого не должно было произойти.
— Ты же не считаешь всерьез, что все на свете предопределено? — Ева произносит это совсем тихо.
— Возможно, и не предопределено. Кто знает?
Ева обнимает Джима. Чувствует запах пены для бритья, зубной пасты и виски, щедрую порцию которого он позволил себе после ужина.
— Давай не будем ни о чем жалеть, Джим, хорошо?
Уткнувшись лицом в ее волосы, Джим отвечает:
— Я не жалею ни о чем, Ева. Сейчас. И никогда не жалел.
Он просыпается от звука выстрела.
Джим лежит, не двигаясь, прислушиваясь к громкому стуку собственного сердца. Он стоял на подземной парковке, спрятавшись в тени от того, кто преследовал его, — фигуры без лица, в натянутой на голову балаклаве, с охотничьей двустволкой в руках…
Еще два выстрела, один за другим. Затем раздается голос:
— Папа. Папа! Это я, Дэниел. Открой!
Джим пытается заговорить и не может. Лежит неподвижно, тяжело дышит и ждет, когда пульс замедлится. Занавеска в гостиной не задернута, и помещение полно причудливых теней. Почему он не в спальне? Почему его сын колотит в дверь? Если потерял ключи, почему Ева его не впустит?
— Папа!
Голос Дэниела становится громче. Видимо, подошел к окну гостиной.
— Ты здесь? Открой мне, пожалуйста.
Джим возвращается в реальность постепенно — так контуры детского рисунка угадываются под пятнами краски. Сначала он начинает ощущать грубую обивку дивана, на котором лежит, потом видит испачканный собственной слюной рукав. Затем — батарею бутылок, выстроившихся полукругом и поблескивающих в сумеречном свете. И наконец Джим понимает: дом не его.
— Папа, открой. Я волнуюсь за тебя.
Но это должен быть его дом: иначе как он здесь оказался? И где же в таком случае Ева?
— Папа, я серьезно. Открой.
Это его дом, а не Евы. Он живет здесь вместе с Беллой и Робин. Но где они?
— Папа!
Раздаются глухие удары: кто-то барабанит по оконному стеклу.
— Пожалуйста, впусти меня.
Беллы нет дома. И Робин тоже. Джим здесь один. — Я говорю серьезно, папа. Если ты меня не впустишь, я позову полицию, и мы взломаем дверь.
— Хорошо, — хрипло шепчет Джим. Собственный голос кажется ему чужим. — Иду.
За окном слышится вздох облегчения.
— Папа, ты здесь. Слава богу.
Поднимаясь с дивана, Джим ощущает оглушительную боль. Присаживается, стараясь держаться прямо. Он дышит тяжело, прерывисто; из одежды на нем только трусы и халат, на правом рукаве которого расплывается большое коричневатое пятно. Когда Джим встает, голова начинает кружиться, а боль усиливается.
Он идет, шатаясь, из гостиной в прихожую и открывает дверь. На крыльце стоит сын — в джинсах и коричневой кожаной куртке, темные волосы тщательно уложены.
На улице ясное зимнее утро. Солнце слабо просвечивает сквозь облака, похожие на осыпающуюся штукатурку. Дорожка, ведущая к входной двери, завалена опавшей листвой.
— Господи боже, папа.
Джим пытается рассмотреть сына, но дневной свет режет ему глаза.
— Давай зайдем внутрь. Я хотя бы сварю тебе кофе.
