Небо светлело неохотно, медленно. Угасало серебро тумана, разгоралась тусклая заря. Джил успела даже подумать, зачем ее позвали, ведь человеку все равно не увидеть солнца на Другой стороне. Но мысль эта была какой-то отстраненной и пропала без следа.
Туман истончался, а пряди его неожиданно налились бледным янтарным свечением. Под серым бессолнечным небом выглядело это так странно, и так здорово, что Джил пожалела, что оставила блокнот и не может рисовать прямо сейчас.
Шепотки и смех умолкли. Стихли даже колокольчики. Наступившая тишина казалась очень плотной, Джил почти чувствовала ее прикосновения к щекам и кончикам пальцев.
Низкий звук охотничьего рога поплыл в этой тишине, разбивая ее на сотни разных звуков — шорох травы и ткани, шуршание ветвей дуба над головой, шепот листьев, поскрипывание кожаной обуви, едва слышное звяканье металла.
Король-Охотник в короне из оленьих рогов вышел вперед и протянул на восток руки, сложенные чашей. Среди утренних полутонов казались удивительно яркими и его рыжие волосы, и бледное лицо, и красная рубаха, и широкие браслеты. Джил прищурилась, уже представляя себе, как лягут на бумагу длинные тени и складки темного плаща.
Охотник медленно опустил руки и развел их в стороны, словно разливая собранный в ладонях свет. И Джил неожиданно стало как-то удивительно спокойно, словно все вокруг шло правильно, пошатнувшийся мир вернулся на свою ось и теперь останется непоколебимым.
Над сидом, увенчанным дубом, наступало утро.
На луг перед холмом вытащили длинные столы и скамьи. На здоровенном вертеле целиком жарился кабан, и пах он совершенно вызывающим образом. Отливали желтым сыры на деревянных тарелках и чеканных блюдах, дымок шел от свежих лепешек и пирогов. Джил едва не потянулась за какой-то выпечкой, потом опомнилась.
Она сходила внутрь холма и нашла в своей комнате точно такую же лепешку и стакан молока.
Откуда здесь сыр и молоко, Джил понятия не имела. Как-то не получалось у нее представить себе Тиса, например, в роли пастуха на лугу, а гордую красавицу Шиповник — за дойкой и уборкой хлева. Но откуда-то молоко бралось, и оно было вкуснее, чем то, которое Джил пила дома. Наверное, потому что пластиковые тетрапаки были бы на Другой стороне еще более неуместными, чем, собственно, коровы.
С блокнотом и пастелью Джил вернулась наружу. Устроилась на склоне, повыше, чтобы были видны и столы, и кабан, и те, кто накрывал эти столы к празднику. Сделала пару набросков, потом отложила блокнот и легла на спину, глядя, как бегут над ней стремительные серые облака.
Невольно Джил задумалась о Бене Хастингсе. Каково ему в Вороньей башне, перепадет ли что-то с праздничного стола? Жив ли он там вообще? Настроение девушки стремительно испортилось, во рту снова появилась терновая горечь. Она почувствовала себя едва ли не предательницей, глядя, как крутится кабан на вертеле. И вот это уж точно никак нельзя было списать на проклятие.
Джил села. Задумчиво перевернула несколько листов в блокноте с набросками. Как назло, на глаза попался разворот с рисунками, которые она сделала в доме с тремя очагами. Охотник на фей получился на них очень красивым и ужасно настоящим. Джил резко захлопнула блокнот и уронила голову на руки. Хастингсу так хотелось попасть на праздник Середины лета в холм Короля-Охотника. Все их предприятие показалась девушке совершенно безнадежным.
Чужое присутствие она заметила, только когда зашуршала приминаемая трава. Королева, которая скачет в Охоте, со вздохом облегчения опустилась рядом с Джил. От движения золотое шитье на ее подоле двигалось и переливалось, и от этого казалось, будто вышитые фигурки собак двигаются. Медную корону сегодня украшали цветы, белые и желтые. Рядом с женщиной на траву улеглась крупная гончая, белая и красноухая.
— Не то чтобы я очень люблю собак, — вздохнула Скачущая-в-Охоте и потрепала гончую между ушами. — Но не прогонять же.
Джил вымучено улыбнулась. Собака покосилась на нее темным глазом и зевнула. Королева сказала неожиданно серьезно:
— Я тоже тревожусь о Бене. Но не спеши его хоронить раньше времени. Здесь и стопроцентных покойников иногда не стоит спешить хоронить.
— Спасибо, — Джил вздохнула. Заправила за ухо выбившуюся из косы прядь. Посмотрела снова на блокнот у себя на коленях и неожиданно спросила: — Можно, я тебе нарисую?
— Нарисовать? — Скачущая-в-Охоте удивленно подняла бровь, потом махнула рукой: — Ладно, рисуй.
Собака положила голову ей на колени, королева сказала строго:
— Если ты снова испортишь мне платье, костей под столом можешь не ждать.
Белый хвост заискивающе шевельнулся в траве. Джил достала карандаш. Уж лучше рисовать. Ни Дилану, ни Бену никак не помогут ее страдания и угрызения совести, а ей самой от них хочется только лечь лицом вниз и плакать.
— Если этот придурок потеряет мой револьвер, вот тогда ему действительно придется опасаться за свою задницу, — с нарочитой грубостью сказала женщина в медной короне. Красноухая гончая посмотрела на ее, и на собачьей морде отчетливо читалось: "Ну мы же оба знаем, что ты этого не сделаешь".
