Чувствую прикосновение к волосам, какое-то дрогнувшее, словно растерянное. В следующий миг его твёрдая рука обнимает плечи, ограждая от холода.
Тихий голос провожает меня в покачиваемую на волнах ладью дрёмы:
— Спи… моя королева.
***
…Сижу, уперев локти в столешницу, а в ладонях держа клонящуюся голову, тяжёлую, точно она принадлежит не мне, а идолу. Кажется, если отпущу её, голова покатится с плеч, с гулким металлическим звоном.
Или разлетится каменной крошкой? Во всяком случае, приятного мало. Думаю о несомненном преимуществе идолов перед людьми — уж их-то головы не трещат от боли.
— Она была твоей сестрой.
Слова режут густой воздух пиршественного зала, серебряно-стальные в багрово-сизой мути. Из своего скрюченного положения вижу ноги в высоких сапогах и край чёрной туники. В птичьем разноцветье двора он один выделялся, как ворон из пестрокрылой стаи.
Чтобы посмотреть говорящему в лицо, пришлось предпринять немалое усилие, осознавая шаткость собственной позы. Рот безобразно разъезжается. Вяло надеюсь, что на усмешку презрения это похоже хоть чуточку больше, чем на болезненную гримасу.
— Наглец. — Слова приходится выговаривать медленно и тщательно, с этакой ленцеватой расстановкой. — Разве так приветствуют королев?
Самый его вид — от упрямо и твёрдо расставленных ног до несклоняемой головы и несказанно возмущающей меня мрачности одежд — говорит: плевать на приличия, обычаи и всех королев вместе взятых. Распахнув узорные створы раскинутыми руками, он замер в дверях, словно воплощённое обвинение.
И прежде далёкая от благостности, чувствую возрастающее раздражение. Всё эта ядовитая красота сидхе! она, только она морочит мой разум и ослабляет волю; не будь её, давно бы приказала казнить, а то и убила б сама, и тогда рука бы не дрогнула. Казнила за меньшее, но колдовской дурман виной теперешней слабости: отчего иначе терплю дерзость клятого северянина?
Ночи мои опустеют без него — вот вторая причина моего великодушия. Ни единый мужчина до него не дарил мне так щедро наслажденье, и нет смысла полагать, будто после него станет иначе.
"В цепи бы тебя, — мрачно раздумываю, глядя на вычерченный из мутного марева гибкий стан. — Плетьми поучить смирению". И с досадой отвергаю негодную мысль: сотворить с ним подобное — всё равно что сжать в кулаке огонь, полагая при этом, будто пламя не обожжёт тебя, а обогреет.
От понимания становится совсем кисло. Навалившись грудью на край, тянусь по столу. Испачканные в пролитом вине рукава отлипают с мерзким звуком.
Он опережает, подняв кувшин за тонкое горло, прежде, чем мои пальцы коснулись влажного бока. И на кувшин, и на меня он смотрит с немалой долей гадливости и не пытается скрыть этого.
— Празднуешь?
— Праздную! — щерюсь от злости.
Подмывает выхватить кувшин и разбить о его красивую голову, удерживает лишь сомнение в способности проделать это. Почему, когда мне и без того худо, он приходит меня мучить, вместо того чтоб пожалеть?
Выпитое развязало язык — запоздало понимаю, что упрёк был высказан вслух.
— Пожалеть? Тебя? Лишнее. Всего лишь перебрала вина. К утру пройдёт.
Его лицо бесстрастно, и голос ничего не выражает, но почему-то отрезвляет вернее гневных обвинений.
Меня колотит в холодной ярости.
— Она была твоей сестрой.
— Она была дерзка и непокорна!
— Она была твоей сестрой.
— Она была угрозой моей власти!
— Она была твоей сестрой.
Слова вбиваются в меня, как стрелы. Хладнокровный лучник одну за другой всаживает оперённые смерти в открытую грудь, и щит разбит в щепы.
— Замолчи! Молчи-и-и…
Уперев расставленные ладони, нависаю над краем стола, сгорбленная и шипящая — кошка перед прыжком. Странно, что мои волосы не вздыбились, как звериная шерсть.
Он смотрит сквозь, словно я невидима… ничтожна, несущественна… проклятье!
— Не я, так другой остановит тебя. Боги осудят тебя, королева. И тогда не жди ничьей помощи.
— Я никогда. Ни от кого. Не просила. Помощи.
— О, без сомнения! — восклицает он. — Ты не звала, но я услышал твой непрозвучавший крик. Ты ещё будешь просить помощи, Мейв… когда станет поздно. Я долго и всюду искал, просил совета у колдунов, друидов и филидов, мудрецов и безумцев. И когда уже отчаялся найти ответ, мне нашептали его те, кто прячется в сумраке. Теперь я знаю способ, Мейв. Думаю, что знаю…
— Не ведаю, какого совета ты искал, но советчики твои не из тех, кому следует верить.
И тогда он улыбнулся, покачав головой:
— Что же ещё остаётся, кроме как принять на веру? Не унижай свою гордость, королева. Не проси помощи: ты не запретишь мне одарить тебя ею, непрошенной.
Смеюсь в лицо, отрешённо-бледное, открытое для оскорбления, удара, поцелуя.
— Мне не нужна ничья помощь! Не твоя! Я — королева! — кричу в спину уходящему, швыряя камни слов.
