Но ничего не придумывалось ни у него, ни, судя по всему, у Градова. Выручила сама Лена:
– Ой, люди! – Ее глаза загорелись. – А рванули на дачу? Нет, правда! Мне давно хочется, а одной неохота. Да и страшновато одной. В доме тепло, наверняка есть какая-нибудь жратва – у бабки всегда большие запасы. И выпивка есть. Только, – вздохнула она, – лучше, конечно, прихватить что-то свое. С моей бабулей лучше не связываться. Соглашайтесь! Там сейчас здорово – елки, сосны, снег по колено! Растопим камин – вообще красота!
Поехать на дачу! С ней, с этой Леной с желтыми глазами! С такой, каких он раньше не видел! Она еще их уговаривает!
– Я, – не своим голосом хрипло ответил Туров, – не против. Хоть сейчас.
Хотел сострить – типа, с тобой хоть на край света, но вовремя остановился, понял: с этой желтоглазой так не пройдет.
– А что, рванули! – обрадовался Градов. – Мне-то что, я чел свободный!
«Позвонить родителям, – подумал Туров, – из первого же автомата». Он, Туров, «чел» несвободный.
На улице, возле крыльца, стоял автомат.
Пока Турова торчал в будке, пытаясь дозвониться до своих – как обычно, автомат проглотил пару двушек, – он бросал взгляды на девушку. На ее непокрытых, освещенных фонарем волосах ярко вспыхивали и тут же гасли крупные снежинки. Притаптывая длинными, худыми ногами в странных, смешных ботинках, она болтала с Градовым. Но Турову показалось, что пару раз она бросила взгляд на телефонную будку. Или просто оглянулась?
С родителями все было улажено, и, схватив такси, они поехали на вокзал. У таксиста купили бутылку болгарского сухого. «Медвежья кровь», страшное дерьмо и кислятина, но Лена успокоила, сказала, что сварит глинтвейн. К сухому прибавили водку. Впрыгнули с промерзшую, заиндевелую, полупустую электричку. Пара поддатых спящих алкашей, несколько теток с огромными сумками, деревянные холодные сиденья, окна в инее. Усевшись, Лена тут же уснула. Следом уснул и Градов. А Туров смотрел на нее. Широкие бледные скулы, сквозь тонкую кожу на виске, пульсируя, просвечивает тонкая венка. Черные, короткие, но густые, как щетка, ресницы. Острый нос со смешной пимпочкой на конце и большие бледные губы.
И в эти минуты Туров подумал, что он, кажется, по-серьезному, по-настоящему, по-взрослому впервые влюбился.
Ехали около часа. Туров обеспокоенно поглядывал в мерзлое окно и прислушивался к машинисту, объявлявшему станции. Кажется, Лена говорила про Снегири.
Но вот она проснулась и пару раз смешно, по-детски зевнула, показав ровные, белые, немного мелкие зубы, растерянно потерла глаза, поправила волосы и поскребла ногтем окно:
– Ого, чуть не проспали!
Растормошили крепко и сладко спящего Градова, еле успели выскочить на перрон и замерли. Перрон был окружен огромными, укутанными в снег елями, высокими, сверкающими под фонарями голубоватыми сугробами. Воздух стоял морозный, перехватывающий дыхание. И оглушительная, ошеломляющая, пугающая тишина. Пошли по узкой дорожке вдоль леса. Вдалеке ухнула сова. Припорошенные, с темными окнами дома и домишки, деревья с голыми черными ветками, засыпанные снегом дорожки. И тишина, тишина, тишина…
– Зимой здесь никого нет, – не поворачивая головы, объяснила Лена. – Народ подваливает только на Новый год, а потом уже на майские. Так что будем одни! – обернулась она. – Ну что, испугались?
– Если только волков, – пошутил Туров.
Но Лену это не рассмешило, и ответила она слишком серьезно:
– Волков, а также медведей здесь нет. И вообще, кажется, нет никого, кроме нас.
Лена шла впереди. За ней, спотыкаясь на кочках, бодро шел Туров. Чертыхаясь, сонный Градов тащился последним.
Дошли. Темный дом в глубине участка. Заметенная тропка. Голый печальный сад, за домом лес – сосны, березы. Занесенные снегом деревянный стол и две лавки, у крыльца оставленное или брошенное полное снега ведро.
Туров поежился – в доме наверняка собачий холод. Выходит, придется топить печь… Нет, он умеет! Но, если честно, не очень охота.
Пошарив под дверным ковриком, Лена вытащила ключи. Вошли в дом, в котором неожиданно оказалось тепло – не то чтобы жарко, но вполне терпимо.
– АГВ, – объяснила хозяйка, – газовое отопление. Сейчас прибавим. Это, уезжая, мы оставляем на минимуме. Пока не разувайтесь! – выкрикнула из глубин дома она.
