«В Лужках сошел с поезда мужчина лет сорока, бородатый, без шапки. При ближайшем рассмотрении — здешний уроженец, племянник Паны Щетинкиной, по профессии художник, живет в Москве…»
В Лужках сошел с поезда мужчина лет сорока, бородатый, без шапки. При ближайшем рассмотрении — здешний уроженец, племянник Паны Щетинкиной, по профессии художник, живет в Москве. С Николаем Щетинкиным приехала женщина не первой молодости, худая, с чалой гривой, прежде ее в Лужках не видели.
Эту женщину зовут Марина. В Москве, в кругу друзей, она считается добрым гением Николая Щетинкина, зверски талантливого парня, не умеющего устраивать свои дела. Марина работает редактором в небольшом издательстве, подрабатывает переводами с немецкого. Еще она умеет вязать.
Пана рада: наконец-то Коля к ней приехал. Но чего-то Пана стесняется — ладошку держит у рта. Племянник заметил:
— Что у тебя с зубами?
— Химия съела! — она с облегчением убрала ладошку, показала искрошенные зубы. — Зря, что ли, пенсию дают в сорок пять! Я, Коля, теперь пенсионерка. Лето отгуляла, а с осени письмоноской пошла. Сто рублей пенсия, семьдесят зарплата. Живу при коммунизме. Дом наш с тобой подновила, сам видишь. И на здоровье не жалуюсь. Зубы вставить можно. А сердце молодое, врачи удивляются на мое сердце. Да что там врачи! — Пана хихикнула, втянула голову в плечи, будто кто ее пощекотал. — Меня, Коля, женихи обхаживают. Вот те крест! Полковник один, недавно приехал в отставку. Уговаривает: поженимся, и свезет меня в Ярославль. Там у него техник знакомый, поставит мне зубы. Нынче научились белые вставлять, из пластмассы.
— Ну а что же ты? Метишь в полковницы?
— Еще чего! — фыркнула Пана. — Мне своя воля дороже. Я не привыкла, чтобы мною командовали. «Вы, — говорю ему, — о своем удобстве хлопочете, хозяйку заиметь, чтобы варила вам и стирала. А мне хомут на шею ни к чему, всю жизнь самостоятельно прожила».
— Он что? Разваливается на составные части?
— Ты скажешь! — Пана даже обиделась. — Здоровый как бык.
Племянник посмеивался в неряшливую бороду:
— А не зря отказала? Все-таки чин… И опять же зубы тебе сделает белые.
— Да ну тебя! — отмахнулась Пана.
— Вы к нам в Москву приезжайте! — вмешалась Марина. — Я вас устрою к очень хорошему специалисту.
У Марины задача — понравиться тетке Николая, заменившей ему когда-то мать. В немудрящем домишке тети Паны любящее сердце Марины тихо ноет от умиления. Три окошка на улицу, герани на подоконниках, потолок выкрашен голубой масляной краской, на комоде вязаная скатерть, на стене плюшевый коврик с трофейными оленями… А разве не прелесть сама тетя Пана с ее разговором о самостоятельности! Подумать только — в этой совершенно деревенской обстановке рос будущий художник! Других детей с малых лет учат понимать прекрасное. Их водят в Третьяковку, устраивают в художественную школу, первые детские рисунки показывают крупнейшим мастерам, поддерживают, развивают, выдвигают, пробивают… А Николай? Что он видел в этом домишке? А после седьмого класса его призвали в шахтеры, в школу ФЗО… Сколько же надо человеку иметь таланта от бога, чтобы в таком бедном детстве, в такой трудной юности не пропасть, отыскать свое высокое назначение!
Марина радовалась, что уговорила Николая поехать в Лужки. Он не хотел, собирался на Белое озеро. А Марине отчего-то втемяшилось: ему нужно на родину, в Лужки. Николай не показывался в Лужках много лет. Марина догадывалась из-за чего: жил безалаберно, развелся с первой женой, работа не шла, поехал к тетке, запьянствовал с каким-то соседом, наконец удрал, даже не сказавшись. Но теперь, говорила себе Марина, с тем, с прежним, покончено, он теперь совсем другой, и это сделала я, моя преданность и вера в него.
В восьмом часу племяш с женой спали в боковушке, а Пана побежала разносить почту.
— Здрасьте, Вера Петровна! — Пана уважительно поздоровалась с директоршей школы имени Портнягина, дородной женщиной в малиновом пальто и малиновой шляпе с бантом.
Вера Петровна учила Николая с пятого по седьмой класс. Мальчишка у нее дневал и ночевал. Знал, где ключ лежит от двери, книжки брал, какие хотел. По гроб будет Пана благодарна Колиной учительнице. Особо за тот год, когда у самой Паны жизнь загудела черт-те куда и Коля без присмотра вполне мог с толку сбиться. Вера Петровна с него глаз не спускала — уберегла. А после, когда его в ФЗО забрали? Кто за ним поехал, кто уговорил воспитателей отпустить Колю на экзамены в Саратов? Вера Петровна! Она в Лужки приехала из педучилища, девочка тощенькая, туфли чиненые, единственное платьишко синее с белым бантиком, при школе в чуланчике жила… А теперь! Директорша, депутат горсовета, большой человек.
— Племяш ко мне приехал, — Пана делилась своей радостью, зная, что порадует и Веру Петровну. — Не один, с женой.
— С женой? Так вы же рассказывали — он развелся.
— С той развелся уже давно, они плохо жили, из-за нее пить стал. Эта у него серьезная, заботливая. Вроде бы дружно живут.
— Что ж… — рассеянно отвечала Вера Петровна, как бы отвлекшись другой мыслью. — Очень рада за вашего племянника. За его молодую жену.
