Но однажды в аудиторию вошёл институтский сторож и сказал, что студента Красина требует к себе инспектор. В ту пору больших грехов Леонид за собой ещё не чувствовал и спокойно отправился в инспекторский кабинет. Из него выскочил почти счастливым. Казённая стипендия — 360 рублей в год! Да ведь это целое состояние! Они с Германом могут теперь обедать каждый день... И мысли приняли другой оборот — семье трудно, значит, его сыновний долг быстрее завершить образование.
Стемнело. Кончился первый день выборгского заключения.
В камере зажгли лампу. Красно-жёлтый язычок пламени часто оседает, как будто проваливается куда-то, потом плюётся сгустком копоти. В камере всё равно темно, и только на потолке переламываются тени.
Он снова видит себя стройным юношей. Ужели и тогда его звали Леонидом Красиным?
Узнику дорог тот юноша не только потому, что это он сам в 18 лет. Сейчас он ищет, быть может бессознательно, ищет себя.
А тогда были бесконечные блуждания по столице. И видел он не только людей, но и творения человеческого гения. Он смотрел на вечное, прекрасное. Клодтовские кони на Аничковом мосту — в них больше жизни, чем во всём мелькании петербургских будней.
И фальконетовский Пётр, и решётка Летнего сада, спокойные ритмы архитектурных шедевров сдерживают торопливый, неровный бег тревожных мыслей.
В Академии художеств можно часами стоять и смотреть через кулак на бушующее море Айвазовского. Не видно рамы, исчез зал, только море, гребни, брызги. Он слушал шум его, он вдыхал его запах, он погружался в его бесконечность.
А рядом до боли знакомое — церковь, уткнувшаяся маковкой в свинцовую тучу, взлохмаченная речка и столб пыли. И хочется закрыть руками лицо, отвернуться от пыльного смерча, и хочется смотреть на него и никуда не уходить, не двигаться, не думать.
Красин невидящим взором глядит на коптящий тюремный светлячок. Он снова там, на передвижных выставках и среди деревьев, на берегах рек и рядом с морем. Он на воле.
Хлопает дверь. Пламя в лампе взвивается чёрно-красным драконом. В неверном отсвете надзиратель с миской похож на палача в красном с топором.
Ужин. Он чувствует голод. Как тогда, когда бегал в театры, на концерты, выставки, отнимая медные гроши от обеда, подменяя мясо капустой и вдоволь наедаясь только чёрным хлебом.
Как быстро меняются времена. И требования времени к жандармским чинам, в частности.
Давно ли в корпус жандармов зачисляли по протекции каких-либо проштрафившихся офицеров гвардии или даже армейскую серость.
А теперь! Службы верой и правдой престолу и отечеству мало. Изволь ещё иметь образование!
Да и то правда, иначе не справишься с крамолой, не то что раньше!.. Был лет 50 назад в отделении знаменитый полковник Ракеев. Страшная образина, весь в оспе, голос хриплый, улыбнётся, аж пот прошибёт. А ведь каких людей ему доверяли арестовывать! Чернышевского, Михайлова. Говорят, он в молодости гроб с телом Пушкина из Петербурга тайно вывозил.
И никто не докучал полковнику с упрёками, что он с Марксовой премудростью незнаком, Писарева не читал и политэкономия Милля ему непонятна. А тут изволь, разбирайся!
Жандармский чиновник в сердцах хлопает папкой о стол. Ему поручили подобрать улики на Красина. Дали копии писем, снятых в давние годы в «чёрном кабинете». А какие улики?
Красин прекрасно знал, что и кому писать. А всё интересное для департамента переправлял так, что какая там цензура! В этой папке собраны его письма из Петербурга к родным.
Конечно, и среди мальчишеских посланий имеются зловредные, но смешно же на их основании привлекать к ответу этакого «большевистского Мафусаила».
Чиновник сердитым рывком придвигает к себе папку. Как ни философствуй, начальство спросит, и нужно читать письма.
Сынок заботливый, чуть ли не каждые два-три дня родным строчил. И письма по многу страниц, мелким бисером... Характер! Видно, хотел перед родными учёность свою показать, тут и музеи, и концерты, и театры. Ишь как расписывает, прочтёшь, и впрямь можно поверить, что есть на земле какие-то высшие радости.
Ага!.. Вот и дельные строки...
«Винюсь в том, что долго не писал вам письмо... В настоящее время мы есьмы „распущенные по Высочайшему повелению студенты“...»
«До Вашего сведения, конечно, уже дошло известие о крушении царского поезда на Курско-Харьковской железной дороге... Катастрофа мало чем (по количеству убитых) уступает кукуевской катастрофе... На крушения различного рода теперь, очевидно, мода. В Москве на самой главной улице упало два каменных строившихся дома, причём изрядное количество убитых и раненых. Осрамились, стало быть, путейцы и строители. Очередь, кажется, за технологами, но покуда ещё ничего не слышно.
...По случаю „чудесного“ избавления их императорских величеств и их августейших детей у нас был отслужен молебен...»
