Чувственный мир «Тридцати трех уродов» нашел воплощение в художественной литературе Серебряного века. Об атмосфере «башни» дает представление пьеса Л.Д. Зиновьевой-Аннибал «Певучий осел» и рассказ Георгия Чулкова «Полунощный свет» (1909), в персонажах которого контаминированы черты гостей, посещавших ивановские «среды». Однако некоторые образы более, чем прозрачны: Сергей Савинов – Вяч. Иванов; его жена Людмила – Л.Д. Зиновьева-Аннибал; Анна Николаевна Калиновская – Анна Рудольфовна Минцлова, известная теософка, Ив.Ив. Кассандров – Д.С. Мережковский.
Вячеславу Иванову 1
.
Сегодня я проснулась очень рано. Горела свеча на моем столике, у моей постели. На коленях стояла Вера 2 и, уткнувшись в мой матрац, плакала. Я спросила о чем.
– Все неверное на земле. И красота тоже. Ты состаришься.
Ее лицо было заплакано, и слезы капали отовсюду: из глаз, из носу и из глубоких врезов в углах ее губ, которые делают ее рот трагичным.
Я сказала:
– Да.
.
Она удивительная актриса. Она такая, каких не было, нет и не будет.
Я ее спросила, когда мы вчера вернулись из театра:
– Вера, ты счастлива?
Она, вместо ответа, усаживала меня на постель и расстегивала на мне платье. Потом:
– Твоя ванна готова. Идем. Я влила твой любимый крем.
– Вера, столько восторга, поклонения тебе!… Им всем ты дала счастье. Сама ты счастлива?
– Я привыкла. Иди же. Иди. Ванна стынет. Иди.
– Ты и ко мне привыкнешь?
– Нет, к тебе не могу
Она целовала мне глаза, и губы, и грудь и гладила мое тело.
Да, у меня прекрасное тело! Значит, в этом мое счастье. Потому что я – красота.
Не надо привыкать. Я не привыкну к своей красоте.
Вера заказала мне шелковых и шерстяных тканей шириной в мой рост. От них отрезает по три аршина. Скалывает на мне у плеч и вдоль одного бока сверху до колена.
Это мои хитоны.
Ношу их на голое тело. Мне это нравится: я в них такая высокая и гибкая, и легка, как нагая. На босую ногу сандалии.
Когда приходят чужие, Вера набрасывает мне свободно через спину длинную ткань, скрепляет у плеч, и, перекинутая через руки, она свисает до полу по обе стороны хитона.
Утром она ходила к портнихе. Я осталась завивать перья. Потом разбросала их вокруг и легла в подушку грудью. Я люблю ощущать под собой свои груди: они такие удобные, маленькие и упорные.
В моей комнате нет стульев и столов. Вера говорит: дикие сидят. Только лежать красиво и достойно тела. Она постлала ковры на матрацы вдоль стен, забросала их подушками…
Лежала, вытянув вперед локти, оперев о них голову. Так хорошо вспоминается. Еще недавно жила с ними. Бабушка была чувствительна и бессердечна. Так сказала Вера…
Вера странная. Но я ей покорилась бы во всем. Покоряюсь…
Да, утром на локтях вспоминала ночь, ту – незадолго до назначенного дня моей свадьбы. Бабушка сказала, что муж моей матери не был ни ее мужем, ни моим отцом. Бабушка думала, что мне следует узнать это перед свадьбою, и… она хотела, чтобы я оценила ее ловкость. Ведь, несмотря на то, она добыла мне жениха. И вместе с тем она боялась, что открытие это меня поразит. Впрочем, отчасти и радовалась эффекту. Только ей пришлось успокоиться и… разочароваться. Я не удивилась. Ничего ведь не изменилось ни во мне, ни вокруг меня оттого, что я узнала о факте, уже давно совершившемся и всем известном. Тогда я даже ничего не стала думать и догадываться. Скучно. Я только старалась вспомнить маму. Не вспомнить, а представить себе, потому что мама умерла во время родов и бабушка усыновила меня. Но не могла и тогда: вместо мамы представлялась бабушка помоложе, и мне она была – все равно.
Теперь, вот сегодня утром, я больше думала, чем тогда ночью. И не понимала: зачем этот расслабленный женился на моей матери, зачем искусно развращал ее (так сказала мне бабушка), свел с другим в каком-то ресторане, отослал потом к бабушке беременную и развелся на основании своей расслабленности?
Даже Вера не знает. Думает: или из злости на недоступность жизни, или из глупой надежды вылечиться через невинную девушку, или из последнего ему еще открытого сладострастия. Скоро все же надоело думать об этом неразумном человеке. «Гадкая великосветская история!» – говорит Вера.
Вера ненавидит свет и ненавидит мужчин. Вера великолепна. Как она вошла в нашу ложу в вечер перед моей свадьбой!
Бабушка вышла только что. Мы с ним стояли вдвоем, когда ворвалась в дверь порывисто она, высокая, в плаще поверх костюма королевы и позабытой на голове короне.
Она сказала ему какие-то быстрые слова. Он дрожал весь и выронил из-под локтя мою руку. Вера схватила мою руку жестко и повела…
Вела полутемными, пыльными пространствами, между каких-то странных машин и построений, по возвышенностям и низинам, и шаткой лесенкой в свою уборную. И держала руку жестко. Там она захлопнула дверь, грубо выгнав каких-то женщин с влюбленными глазами поклонниц.
Я не помню ее слов. Была, как в угаре. Она целовала мои руки, и я узнала, что меня одну она видела в этот вечер, для меня играла, меня любила, и это было так безумно!
Глядела на меня своими… безусловными глазами – их я упомнила до продолжавшейся всю ту ночь галлюцинации – и велела прийти на следующее утро к себе.
И отпустила.
А там, под лесенкой, ждал он и вел меня назад, такой нетвердый и белый, и без слов.
Для меня она так ворвалась в ложу или для него – моего жениха и ее бывшего любовника?
Но она сама его прогнала. И как я могла одну минуту это подумать! Тогда, в тот вечер, и не подумала. И никогда не думала.