Сашины губы приоткрылись, одна рука машинально прикрыла грудь, другая – рыженькие чресла.
“С такой блядюги Боттичелли, наверно, свою Венеру писал…” – подумала Марина, удивляясь, насколько ей все равно.
– Как?
– Вот так.
– Как? Не любишь?
– Не люблю.
– Как? Как?!
– Ну что ты какаешь! – зло обернулась к ней Марина. – Не люблю я тебя, не люблю! Ни тебя, никого, понимаешь?
– Маринушка… что с тобой… – осторожно двинулась к ней Сашенька.
– Только не подходи ко мне!
– Мариш… – Сашенькины губы задрожали, она захныкала. – Ну, Мариш, прости меня… я исправлюсь… я не буду с мужиками…
– Не подходи ко мне!!! – истерично закричала Марина, чувствуя, как белеет ее лицо и холодеют конечности.
Готовая было расплакаться Сашенька испуганно отпрянула.
Натянув брюки, Марина пошла на кухню ставить чайник. Когда вернулась, одевшаяся Сашенька, пугливо обойдя ее, направилась в коридор.
“Господи, какая дура… – усмехнулась Марина, наблюдая, как торопливо натягивает эта овечка свои сапоги. – Святая проблядь… А я что? Лучше, что ли? Такая же блядища из блядищ…”
Она устало потерла висок.
– Верни мне мои сорок рублей за платье, – обиженно пропищала Сашенька, застегивая плащ. Губки ее были надуты, глаза смотрели вбок.
– Хуй тебе, – спокойно проговорила Марина, сложив руки на груди.
– Как… как?.. – растерянно прошептала Саша.
– А вот так.
– Но… это же… это же мои деньги… я… ты должна вернуть…
– Что вернуть? – зловеще спросила Марина, приближаясь к ней в полумраке коридора.
– Как… деньги… мои деньги… – испуганно пятилась Саша.
– Вернуть? Деньги?
– Деньги… сорок рублей… я же вперед заплатила…
– Вперед?
– Да… вперед…
– Так, деньги, говоришь?
– Деньги… я хотела ска…
Не успела Саша договорить, как Марина со всего маха ударила ее по лицу. Сашенька завизжала, бросилась к двери, но Маринины руки вцепились ей в волосы, стали бить головой о дверь:
– Вот тебе деньги… вот тебе деньги… вот… вот… вот…
Визг стал нестерпимым, от него засвербило в ушах.
Марина ногой распахнула дверь и с омерзением выбросила бывшую любовницу на лестничную площадку:
– Сука…
Захлопнув дверь, тяжело дыша, привалилась к ней спиной, постояла, добрела до бесстыдно распахнутой тахты, упала лицом в подушку, еще хранившую в белых складках запах Сашиных кудряшек.
Руки сами заползли под нее, обняли. Марина заплакала.
Скупые поначалу слезы полились легко, и через минуту она уже тряслась от рыданий:
– Гос… по… ди… ду… ра… дура…
Плечи ее вздрагивали, перед глазами стояло испуганное Сашенькино лицо, в ушах звенел любимый голос.
– Ду… ра… дура… прокля…аатая…
Вскоре плакать стало нечем, обессилевшее тело лишь беззвучно вздрагивало, вытянувшись среди скомканного постельного белья.
Полежав немного, Марина встала, вытерла рукавом зареванное лицо, вышла в коридор, оделась, пересчитала деньги и хлопнула дверью так, что с косяка что-то посыпалось…
Последнее время запои нечасто посещали Марину: раза два в месяц она напивалась до бесчувствия, пропитываясь коктейлем из белых и красных вин.
На этот раз все существо ее подсказывало, что вино будет слабым катализатором, и точно – две купленные утром бутылки водки к четырем часам сырой мартовской ночи были уже пусты и грозно посверкивали на столе среди грязного хаоса опустошенных консервных банок, окурков, кусков хлеба и колбасы.
Марина сидела на стуле посередине кухни, раскачиваясь и напевая что-то. Ее волосы были неряшливо растрепаны, плечико ночной рубашки сползло.
– Ссуки… – бормотала Марина, облизывая свои посеревшие губы. – Какие… ссуки… и я тоже… Господи… двадцать девять сук…
Она заплакала, уронив косматую голову на грудь.
– Господи… никого не любила… блядь сраная… сука…
На душе было пусто и горько, оглушенное водкой сердце билось загнанно и тяжело.
Марина всхлипывала, но слезы давно уже не текли, только судорога сводила лицо. Наплакавшись, она с трудом встала, пошатываясь, открыла холодильник. В углублении дверцы одиноко сверкала четвертинка. Марина вынула ее, поднесла к глазам. Свет искрился в переливающейся водке, слова на этикетке двоились.
Она приложила четвертинку ко лбу. Холод показался обжигающим.
Так с бутылкой у лба и двинулась в комнату, больно задев плечом за косяк. Упав на кровать, зубами принялась сдирать белую головку.
Марина пила ледяную водку из горлышка маленькими глотками, лежа на тахте и глядя в плавно плывущий куда-то потолок.
Пилось легко – словно ключевая вода булькала в горле, скатываясь в желудок. Тахта тоже плыла и раскачивалась вместе с потолком, стены двигались, безглазый Рабин грозно смотрел со своего “Паспорта”.
Сильное опьянение всегда раскалывало память, вызывая рой ярких воспоминаний, вспыхивающих контрастными живыми слайдами: улыбающийся дядя Володя, поправляющая шляпу бабушка, надвигающиеся из темноты глаза Марии, исполосованная спина Наташки, неловко спешащая подмыться Барбара, громко хохочущий негр…
– Как все плохо… – слабо проговорила она, приподнимаясь.
Из наклонившейся бутылки водка полилась на постель.
Голова кружилась, в висках непрерывно стучали два механических молота.
– Все очень, очень плохо, Марина…
Неловко размахнувшись, она запустила бутылкой в батарею.
