Марина стояла перед морем, спиной к незнакомому берегу, обдающему затылок и шею густым запахом трав. Волны медленно накатывались, выгибались, сверкая на солнце, и тяжело разбивались об ее ноги, сильно толкая в промежность, щекоча теплой пеной бедра и колени. Это было опьяняюще приятно – стоять, подставив себя стихии, чувствуя, как с каждой волной теплеет вода. Да и ветер, соленый, порывисто дышащий в ухо, тоже становился горячее, шипел, путался в волосах, затекал за плечи.
Чувствуя, что берег необитаем, Марина изогнулась, развела ноги, принимая гениталиями толчки горячего прибоя, постанывая от удовольствия.
Вдруг впереди на бескрайней глади моря вспух белый кипящий холм, распустился живописным взрывом, который стремительно потянулся вверх, застыл во всей подробной форме Спасской башни.
Оглушительный тягучий перезвон поплыл от нее.
Море стало совсем горячим, от него пошел пар, раскаленный ветер засвистел. Перезвон сменился мощными ударами, от которых, казалось, расколется небо:
– Боммммммм…
И тут же – обжигающий накат прибоя.
– Боммммммм…
И сладостный толчок в гениталии.
– Боммммммм…
И пена, пена, пена по ногам и животу.
– Боммммммм…
И дрожащие бедра, раздвигаемые новой волной.
– Боммммммм…
И нарастающая истома внизу, в груди, в коленях.
– Боммммммм…
И нестерпимое, сладкое, с ума сводящее.
О… Боже…
Оргазм, да еще какой, – невиданный по силе и продолжительности. Вспыхнув в клиторе мучительным угольком, он разгорается, воспламеняет обожженное прибоем тело, как вдруг – ясный тонический выдох мощнейшего оркестра и прямо за затылком – хор. Величественный, огромный, кристально чистый в своем обертоновом спектре, – он прямо за спиной Марины, – там, там стоят миллионы просветленных людей, они поют, поют, поют, дружно дыша ей в затылок, они знают и чувствуют, как хорошо ей, они рады, они поют для нее:
Марина плачет, сердце ее разрывается от нового необъяснимого чувства, а слова, слова… опьяняющие, светлые, торжественные и радостные, – они понятны, как никогда, и входят в самое сердце:
Море розовеет, потом краснеет, наливаясь кумачовым тоном, Спасская башня из белой становится красной, блистают золотом стрелки и украшения, нестерпимо алым горит пятиконечная звезда, от нее во все стороны расходятся лучезарные волны, созвучные великому хоралу:
Оргазм еще тлеет, слезы текут из глаз, но Марина уже подалась назад и встала на единственно свободное место в стройной колонне многомиллионного хора, заняла свою ячейку, пустовавшую столькие годы.
Как это невероятно, как обворожительно! Она слилась со всеми, и – о, чудо! – достаточно открыть рот, как песня, эта лучшая песня из песен сама рвется из горла – чисто, без труда и усилия летит в бескрайнюю голубизну. И все понятно – все, все, все, и все поющие – родные, и мощь сложенных воедино голосов сотрясает Вселенную.
Марина чувствует ту радость, которой недоставало ей всю жизнь.
Песня тает, с губ срываются последние звуки, и после мгновений полной тишины Вселенная во весь голос обращается к замершим миллионам:
Марина с трудом открыла глаза.
Смутно различаемая в темноте рука Сергея Николаича потянулась над ее лицом к стоящему на пианино приемнику и повернула ручку, не дав договорить диктору.
– Черт, я и забыл совсем…
Он наклонился и в наступившей тишине поцеловал Марину в щеку.
