Самбуров кивнул и наконец закрыл дверь в ванную. Кира с хитрым видом закусила губу и на цыпочках подкралась к двери, она уже положила пальцы на ручку, собираясь открыть, но тяжело вздохнула и, немного подумав, вернулась в кресло.
Официантка Марина из ресторана «Карамбола» внимательно рассмотрела фотографию. А Кира – молодую женщину. Лет тридцать пять, светлая кожа, некрашеные волосы, в которых уже пробивалась седина, коротко остриженные ногти без маникюра, слегка поплывшая фигура. Все говорило о большом количестве смен, отсутствии личного времени, жизненных тяготах, сваленных на девушку, скорее всего, еще с детства. От ясных светло-карих глаз разбегались лучики, спокойная улыбка не сходила с лица. Нет, не врожденное, пришло с опытом, девушка стала профессионально доброжелательна, мила в общении, радовалась благодарности, но не рассчитывала на нее. Идеальная официантка семейного ресторана, участлива, искренне хочет угодить, при этом опрятна и не демонстрирует собственных прелестей. А еще Кира разглядела в глубине глаз одиночество и усталость. Вот это совсем не ее дело.
«Карамбола» только открылась, и посетителей было немного. Марина радостно уселась в кресло за столиком, пользуясь передышкой, обеспеченной ей корочкой подполковника Самбурова.
– Я помню их. До сих пор мурашки бегут, – поежилась официантка. – Ужас какой-то. А он кто?
– Мы как раз хотим выяснить. – Самбуров повел разговор в нужном ему русле. Кира не вмешивалась. – Значит, вы их помните? Почему мурашки?
– Такого на всю жизнь запомнишь! И еще в кошмарах являться будет, – девушка всплеснула руками. – Меня в озноб бросало. Я даже Борю просила их обслужить. Обещала половину чаевых за весь день отдать, лишь бы к этому типу не приближаться. Вы его сами-то живьем видели? – Она постучала пальцем по распечатке, указывая на собеседника Андрея Родионова.
– Еще нет. Но очень рассчитываем на это. – Самбуров был само терпение. – Мы только со вторым, с его приятелем, знакомы.
– О! То еще зрелище. – Марина закатывала глаза и кивала. – Я официанткой с четырнадцати лет работаю. Всякого повидала. Меня даже изнасиловать пытались. Но тут…
– Что вас так напугало?
– Ну, они вот там сидели, – она указала через столик. – А куст, он поближе к ним стоял. Вот, видите? – она указала на кусок рукава, видневшийся из-за куста на фото. – Это не одежда, не рубашка. Это татуировки. Он весь в татуировках. Руки, ноги, торс до самого подбородка. Эти рисунки даже сквозь ткань футболки просвечивали. И рисунки странные очень. Я много не рассмотрела. Старалась вообще не смотреть, если честно. Ну какие обычно мужики татуировки делают? Драконов набивают, волков, ну женщин, символы всякие, кресты да купола, ну это уже кому надо. А у этого зубы, челюсти, кровь с зубов стекает, еще лица были всякие, не мужские, не женские и уродливые. Он весь в шрамах. И татуировками он их не прикрывал. Ну, знаете, так специально делают. У моей подруги апендицит вырезали, и она на шрам татуировку набила, чтобы незаметно стало. Теперь не шрам, а цветочки нарисованные. А у этого – шрамы не перекрыты, а специально оставлены.
– А какие шрамы? – спросил Самбуров. – Как порезы или разрезы? Или дырки?
– Нет, не такие! – Женщина подумала. – Как рытвины, что ли, какие-то, как бугристая и неровная кожа. Сине-бордовые пятна, большие. И от них сразу рисунок расходился, как будто в растрескавшуюся землю. – Женщина показала приблизительный размер. – Как будто после болезни какой. У моей свекрови давно вирус на коже был, вот похожие остались.
– Или ожог, – произнесла Кира.
– Да-да! – встрепенулась Марина. – Ожог, может быть. Но самое страшное – у него зубы, как у акулы. Острые. Страшные.
– Как это? Нарисованные?
– Нет, не нарисованные. Не татуировки. У него свои зубы. Не знаю. Может, искусственные, может, свои так обпилены, может, импланты или виниры какие, только от его улыбки можно со страха описаться. Я не шибко-то приглядывалась. – Женщина вытащила ручку из нагрудного кармашка и нарисовала на салфетке зигзаг с острыми зубцами дугой.
Кира склонила голову к салфетке, рассматривая простенький рисунок. На лице мелькнуло изумление. Только представив подобный оскал у живого человека, удержать мурашки по спине не получалось.
– А как они общались? Спокойно разговаривали? Ругались? Заказали еду? – продолжал расспрашивать Григорий.
– Нет, громко не ругались. Этот, в татуировках, очень нервничал, дергался. Головой махал, как будто у него нервный тик какой-то. Но мне кажется, он вообще такой, нервный, всегда. Он только пришел и уже весь дергался. Еды они очень много заказали. Тарелки на стол не помещались. Этот, с татуировками, в одну все сваливал и ел так… неаккуратно… руками брал и вокруг тарелок разбрасывал. Я потом стол убирала и скатерть перестелила, и даже полы пришлось протереть. Мне кажется, ему больно есть, он так рот открывал широко. Неудивительно, с такими зубами-то. Они, правда, чаевые хорошие оставили. И счет большой был.
– А второй мужчина? Вот этот, которого на снимке не видно, как он себя вел?
