Глубоко вздохнув всей своей могучей грудью, Таффи, не дыша, читал «характерные для французов вирши» (как он отозвался потом об этой трогательной маленькой поэме). Он весь трепетал от нежности, жалости и милых сердцу воспоминаний и, задыхаясь, твердил про себя: «Дорогая, дорогая Трильби! Ах, если б только ты любила меня, я бы не допустил, чтобы ты меня покинула, ни за что на свете! Ты была предназначена мне!»
Вот в чём заключалось «романтическое прошлое» Таффи, как, конечно, давно догадался читатель.
Лэрд был глубоко растроган и не мог говорить. Любил ли он тоже Трильби? Любил ли он вообще когда-нибудь? Он не сумел бы на это ответить. Но он думал о приветливом нраве Трильби, о её бескорыстии, жизнерадостности, о её невинной ласковости, забавной и шаловливой грации, её умении заполнять всё своим присутствием. Он вспоминал, как прелестно она выглядела, как мягко звучал её голос. Он понимал, что ни одна из встреченных им в жизни женщин не могла идти в сравнение с этой бесприютной странницей, этой длинноногой, весёлой гризеткой из Латинского квартала, гладильщицей тонкого белья, «бог знает кем»!
«Чёрт бы их всех побрал! – воскликнул он мысленно. – Нужно было мне самому на ней жениться!»
Маленький Билли молчал. Он чувствовал себя ещё более несчастным, чем за все последние пять долгих лет, при мысли, что способен с сухими глазами, с ровным пульсом глядеть на такое потрясающее напоминание о самом заветном. И по меньшей мере в тысячный раз он холодно и бесстрастно подумал, что лучше было бы ему давно лежать в могиле.
У друзей были слепки рук и ног Трильби и её фотографии. Но ничто не могло бы с такой силой вызвать в памяти пленительный и милый образ Трильби, как этот маленький шедевр, сделанный рукой настоящего артиста, этот волею судьбы запечатлённый миг счастья! «В нём вся Трильби, – нельзя допустить, чтобы рисунок погиб», – подумал Лэрд.
В молчании вернули они ключи мадам Винар. Она сказала: «Вы видели – да – ногу Трильби? Какая хорошенькая! Это месье Дюрьен заказал вделать рисунок в стекло, когда вы уехали, а месье Гино сочинил эпитафию. Бедняжка Трильби, что с нею сталось? Такая хорошая девушка! А какая красавица! И такая резвушка, такая резвушка! Как она вас всех любила, особенно месье Билли – правда?»
Затем она настояла на том, чтобы они выпили ещё по стаканчику дюрьеновской наливки, и потащила их через двор смотреть свою коллекцию старых вещей – великолепнейшее собрание! – подробно рассказывая, с какого пустяка она начала это теперь разросшееся дело.
– Посмотрите-ка на эти часы! Они времён Людовика Одиннадцатого, который собственноручно подарил их мадам де Помпадур (!). Я купила их на распродаже в…
– Скоулько? – спросил по-французски Лэрд.
– Сто шестьдесят франков, сударь, это очень дёшево – просто счастливый случай, и…
– Бэру, – сказал Лэрд, имея в виду: «Я беру их».
Потом она показала красивое платье из парчи, которое она так удачно выторговала за…
– Скоулько? – спросил Лэрд.
– Это? Триста франков, сударь, но…
– Бэру, – сказал Лэрд.
– А вот к нему туфли, и…
– Б-э…
Но здесь Таффи схватил Лэрда за руку и с силой потащил его прочь из подвала, чтобы спасти от этой искусительницы.
Лэрд сказал ей, куда прислать покупки, и они долго обменивались выражениями признательности и добрыми пожеланиями, пока наконец не оторвались от супругов Винар.
Но через минуту Лэрд бросился назад и торопливо зашептал мадам Винар: «О… хм… ноуга Трильби на стэне, вы знаете, вырежьте стэнку со стэклом и всё штоу там есть – понятноу? Скоулько?»
– Ах, сударь! – сказала мадам Винар. – Это немного трудно, вы сами понимаете, вырезать её… Если хотите, мы поговорим с домовладельцем и, коли стена деревянная, может, удастся что-нибудь сделать. Только нужно…
– Бэру! – ответил Лэрд, помахав на прощанье рукой.
