На одежду ее, неброскую, но со вкусом, было приятно смотреть. Свободного покроя белые хлопчатые брюки, оранжевая, в желтую клетку, рубашка — рукава закатаны до локтей; кожаная сумочка через плечо. Ни одна из вещей не была новой, но смотрелось все очень опрятно. Ни колец, ни бус, ни браслета, ни серег. Короткий чубчик наивно-кокетливо зачесан набок.
Чуть заметные морщинки у глаз не сообщали возраста их хозяйки, а как бы заявляли о том, что были на этом лице с рождения. Разве только ключицы, белевшие из-под расстегнутого на две пуговицы воротничка, да запястья недвижных рук на краю стола едва заметно выказывали не первую молодость этой женщины. С мелких, поистине микроскопических изменений начинает стареть человек. Чем дальше, тем больше появляется таких вот слабо уловимых, но уже нестираемых мелочей — пока, наконец, не опутают они, точно паутина, все тело.
— Чем занимаетесь? Работаете где-нибудь? — спросил я наугад.
— В конструкторском бюро. Уже много лет.
Разговор не клеился. Я не спеша достал сигарету, не спеша закурил. Пианистка закрыла крышку рояля, встала и удалилась куда-то на перерыв. Легкая зависть — буквально совсем чуть-чуть — промелькнула в глазах моей собеседницы.
— И долго вы с ним знакомы? — спросила она.
— Уже одиннадцать лет. А вы?
— Два месяца десять дней, — не раздумывая, ответила она. — С нашего знакомства — и до того, как он исчез. Два месяца и еще десять дней. Я дневник веду, поэтому помню точно.
Ей принесли апельсиновый сок, у меня забрали пустую кофейную чашку.
— После того, как он исчез, я три месяца ждала. Декабрь, январь, февраль…
Самое холодное время. Зима тогда выдалась жутко холодная, правда?
— Н-не помню, — растерялся я. Холода пятилетней давности она обсуждала, словно вчерашний дождь.
— А вы вот так же когда-нибудь ждали женщину?
— Нет, — ответил я.
— Если изо всех сил ждать, а в срок не дождаться — тогда делается все равно.
Неважно, какой был срок — десять лет, пять лет или один месяц.
Я кивнул.
Ее стакан с соком опустел уже наполовину.
— И когда в первый раз вышла замуж, так и случилось. Все ждала, ждала, как положено, а потом устала ждать — и сделалось все равно. В двадцать один замуж выскочила, в двадцать два — развелась. А потом переехала в этот город…
— Вот и у моей жены то же самое, — сказал я.
— Что?
— В двадцать один замуж вышла, а в двадцать два — развелась.
Она окинула меня долгим, пристальным взглядом — и нервно забрякала длинной палочкой в стакане, размешивая апельсиновый сок. Я, кажется, сболтнул что-то лишнее.
— Очень тяжело, когда в молодости переживешь и замужество, и развод, — продолжала она. — Если коротко — дальше уже начинаешь хотеть чего-то одномерного, чего-то совершенно ирреального — понимаете? Но ведь ирреальной жизнью нельзя прожить слишком долго, не правда ли?
— Да… Наверное.
— После развода, пока с ним не встретилась, я пять лет прожила в этом городе.
Такой вот ирреальной жизнью. Ни знакомых почти никаких, ни желания куда-то сходить, ни любовника; утром проснешься — идешь на работу, чертишь свои чертежи, по дороге домой в супермаркете купишь чего-то, сама приготовишь, сама и съешь. Радио включено постоянно, книжка какая-нибудь; дневник про саму себя кропаешь — а в ванне чулки замочены. Да еще квартирка в доме у моря, так что в ушах постоянно волны шумят… Зябкая жизнь! — Она допила свой сок. — Я, наверное, пустое болтаю, да?
Я молча покачал головой.
Шел седьмой час — «время кофе» закончилось, наступило «время коктейлей». Лампы под потолком пригасили, и зал погрузился в полумрак. Город в окне зажигал огни. Заалели фонари и на кранах в порту. В тусклых вечерних сумерках поблескивал мелкими иголками дождь.
— Не хотите чего-нибудь покрепче?
— А как это называется, если водку с грейпфрутовым соком смешать?
— «Солти Дог»…
Подозвав официанта, я заказал для нее «Солти Дог» и для себя — «Катти Сарк» со льдом.
— На чем я остановилась?
— Вы сказали — «зябкая жизнь»…
— Да нет, если честно — сама-то жизнь не такая и зябкая, — поправилась она. — Вот только когда волны шумят — тогда действительно зябко. Въезжала в квартиру — управдом говорил: «ничего, мол, быстро привыкнете»… Да вот не привыкла.
— Ну, теперь-то моря больше нет.
Она тихонько усмехнулась. Морщинки в уголках ее глаз задрожали едва заметно.
— Ну, конечно. Ну, разумеется. «Моря больше нет» — какая наблюдательность! А мне и сейчас то и дело слышится, будто волны шумят. Вот как можно сжечь свои уши за долгое время…
— И потом вы познакомились с Крысой?
— Да. Только я его так не называла.
— А как вы его называли?
— По имени, как же еще! Как и все вокруг, разве нет?
А и действительно, подумал я вдруг. Слово «Крыса» даже как прозвище звучало слишком по-детски.
— Да, конечно, — сказал я.
Нам принесли напитки. Она пригубила свой «Солти Дог» — и салфеткой стерла приставшие к уголкам рта кристаллики соли. Салфетку со слабым отпечатком помады она искусно, двумя пальцами перегнула пополам и положила рядом на стол.
— Для меня он был — как бы лучше сказать… достаточно ирреальный. Вы меня понимаете?
— Кажется, понимаю..
