<p>Нравоучительная драма в пяти действиях</p><p>Несколько слов о «Преступной матери»</p>Во время долгого моего изгнания заботливые друзья напечатали эту пьесу с единственною целью не допустить незаконной подделки, одной из тех грубых подделок, которые стряпаются обыкновенно тайком и наспех, прямо в театре, пока идет пьеса. Однако те же самые друзья во избежание преследований, которым они подверглись бы со стороны агентов террора, если бы за действующими лицами, пусть даже испанцами (тогда все было опасно), были сохранены их настоящие титулы, рассудили за благо переиначить их звания, изменить даже их язык и изуродовать некоторые сцены.
По прошествии четырех тяжелых для меня лет я был с честью возвращен на родину, а так как прежние знаменитые и высокоталантливые артисты Французского театра пожелали сыграть мою пьесу, то я ее и восстанавливаю полностью, в первоначальном ее виде. За это издание я отвечаю.
Я одобряю намерение артистов в течение трех спектаклей подряд развернуть перед зрителями всю историю семьи Альмавива. Правда, две первые части с их легким весельем имеют, казалось бы, мало общего с глубокой и трогательной нравоучительностью третьей, и тем не менее, по замыслу автора, между ними существует тесная внутренняя связь, способная вызвать самый живой интерес к представлениям «Преступной матери».
Словом, я вместе с актерами полагал, что мы могли бы сказать зрителям: «Вволю посмеявшись в первый день на „Севильском цирюльнике“ над бурною молодостью графа Альмавивы, в общем такою же, как и у всех мужчин; на другой день с веселым чувством поглядев в „Женитьбе Фигаро“ на ошибки его зрелого возраста, – ошибки, которые так часто допускаем и мы, приходите теперь на „Преступную мать“, и, увидев картину его старости, вы вместе с нами убедитесь, что каждый человек, если только он не чудовищный злодей, в конце концов, к тому времени, когда страсти уже остыли и особенно когда он вкусил умилительную радость отцовства, непременно становится добродетельным. Таков нравоучительный смысл пьесы. Другие ее идеи будут видны из ее частностей».
Я же, автор, прибавлю здесь от себя: приходите судить «Преступную мать» с тою же самою благожелательностью, какая руководила автором, когда он ее писал. Если вам будет приятно поплакать над горестями, над искренним раскаянием несчастной женщины, если ее слезы исторгнут слезы и у вас, то не удерживайте их. Слезы, проливаемые в театре над страданиями вымышленными, не столь мучительными, как те, которыми изобилует жестокая действительность, – это слезы сладостные. Когда человек плачет, он становится лучше. Пожалеешь кого-нибудь – и после этого чувствуешь себя таким добрым!
Если же рядом с этой трогательной картиной я нашел нужным выставить перед вами интригана, ужасного человека, терзающего несчастную семью, то, уверяю вас, единственно потому, что видел такого в жизни, – выдумать его я бы не мог. Тартюф Мольера – это лицемер, прикидывающийся богобоязненным; вот почему из всей семьи Оргона он надул только ее бестолкового главу. Мой Тартюф гораздо более опасен: это лицемер, прикидывающийся безукоризненно честным, он владеет несравненным искусством завоевывать почтительное доверие целой семьи, которую он обворовывает. Его-то и следовало разоблачить. Именно для того, чтобы оградить вас от сетей, расставляемых такими чудовищами (а их везде много), я безжалостно вывел его на французскую сцену. Простите мне этот грех за то, что в конце пьесы злодей наказан. Пятое действие далось мне нелегко, но я считал бы, что я еще хуже Бежарса, если бы позволил ему воспользоваться малейшим плодом его злодеяний, если бы после сильных волнений я вас не успокоил.
Быть может, я слишком медлил с окончанием этой мучительной вещи, надрывавшей мне душу; ее надо было писать в расцвете сил. С давних пор не давала она мне покоя. Две мои испанские комедии были задуманы лишь как вступление к ней. Затем, состарившись, я начал колебаться: я боялся, что у меня не хватит сил. Быть может, у меня тогда их и правда уже не было! Так или иначе, принявшись за эту вещь, я преследовал прямую и благородную цель; я обладал в то время холодным рассудком мужчины и пламенным сердцем женщины – говорят, именно так творил Ж.-Ж. Руссо. Между прочим, я заметил, что это сочетание, этот духовный гермафродитизм не так редко встречается, как принято думать.
Как бы то ни было, «Преступная мать» не играет на руку никаким партиям, никаким сектам, – это картина внутренних распрей, раздирающих многие семьи, распрей, которых, к несчастью, не прекращает и развод, в иных случаях очень полезный. При всех условиях развод, вместо того чтобы зарубцовывать эти скрытые раны, только еще больше их растравляет. Чувство отцовства, добросердечие, прощение – таковы единственные средства от этой болезни. Это-то мне и хотелось выразить и запечатлеть в умах зрителей.
