— Генерал Львов… Нашли дурачков, так и поверили им. И уже более спокойно говорит Кувалдину: — Ты уж, Егор Петрович, извини, что, не доложив тебе, помчался. Характер у меня такой: загорится в душе — не могу сдержать себя. А тут такое: «Ваше сопротивление бессмысленно». Учитель нашелся… Гад вонючий!.. — Он расстегивает ворот гимнастерки и продолжает: — Вырваться бы только из этого подземелья… Ох и бился бы я с ними! Такой жар в душе, столько ненависти накопилось, что сто лет жизни не остудят. Да-а, крепко они разозлили меня! — помолчав, говорит Иван. — А ведь до войны, например, у меня никакой злости не было на немцев. Не верите? Точно говорю. У нас в паровозном депо работал Эрлих. Человек как человек, дружбу с ним водил, на свадьбе у него гулял. И вдруг после войны придется с ним встретиться, а? Что будет?
— Загадываешь далеко, — робко подает свой голос Беленький. Он сидит рядом с Мухтаровым, посасывая влажный камешек.
— Далеко? — спрашивает Чупрахин. — Не знаю, как ты, Кирилл, а я верю: встреча такая состоится. Может быть, не с Эрлихом, а с другими…
— Конечно, именно ты встретишься, — иронизирует Кирилл.
— Ты что думаешь, в этих катакомбах они меня похоронят? — набрасывается на Беленького Чупрахин. — Ошибаешься. Дед мой три войны прошел. А я что, слабее? Думаю, что посильнее! Просто гитлеровцы еще не успели рассмотреть меня как следует, кто я есть. Повоюют — поймут, что такой парень им не по зубам, его нельзя ни согнуть, ни в огне сжечь, ни в катакомбах уморить. Так куда же я денусь! Нет, Кирилл, я буду жить и после войны, увижу и победу, и гибель фашистских скорпионов.
Чупрахин снимает шапку и, подложив ее под голову, ложится на спину. Его взгляд устремлен в потолок. Там, вверху, когда-то было большое мокрое пятно, и оттуда падали капли воды. Ракушечник выплакал все свои слезы, и темное пятно исчезло, даже и следа от него не осталось. Когда же это было? Я начинаю вспоминать, но никак не могу припомнить точно день.
Мы с Алексеем идем вдоль центральной галереи. Свет плошки, рассекая темноту, освещает знакомые, исхоженные места. Замечаю провода. Держась за них, мы перемещались по катакомбам, поддерживали связь с боевыми постами, находили пути к амбразурам и бойницам. А вот вправо тянется провод в госпитальный отсек. Там когда-то Маша ухаживала за ранеными. Теперь в отсеке тишина, никто не просит утолить жажду, не слышно стонов. Отсек уснул глубоким подземным сном. Но он может заговорить, если проникнуть туда и осветить его стены. Когда-нибудь, возможно, так и произойдет, если тяжелые своды потолка, обрушившись, не похоронят навечно надписи на камнях.
Мы идем медленно, считая рассевшихся мелкими группами людей. Еще утром Кувалдин, после продолжительного совещания с политруком, приказал нам сосчитать оставшихся бойцов. Для чего все это потребовалось Егору, пока никто не знает. Нас никто не останавливает и не окликает.
— Я насчитал восемнадцать, — сообщаю Мухину.
— Я — пятнадцать, — отвечает Алексей.
Возвращаемся, проходя мимо первой могилы. Фанерный щит возвышается над холмиком так же, как в тот день, когда мы его поставили здесь. Свет от плошки выхватывает из темноты надпись:
«Подполковник Шатров Иван Маркелович — организатор обороны Аджимушкайских катакомб».
— Алеша, ты не знаешь, какое сегодня число? — спрашиваю я у Мухина.
— Пятнадцатое сентября…
Я думаю: «Неужели столько времени находимся под землей? Даже не верится, будто все это началось совсем недавно». А ведь вначале каждый день казался годом. Потом освоились и перестали замечать, как проходили сутки, недели, месяцы. Может быть, потому, что некогда было подумать о времени.
…Выслушав нас, Кувалдин ведет к политруку. Правдин, склонившись над картой, испещренной цветными карандашами, что-то рассматривает на ней.
— Тридцать девять человек, — сообщает ему Кувалдин, присаживаясь на край койки.
— Оружие, боеприпасы тоже учли? — отложив в сторону карту, спрашивает политрук.
— Мухтаров собрал сорок восемь гранат, есть и патроны к автоматам, — отвечает Егор.
— Помните песню про партизана Железняка? — осторожно спуская с кровати раненую ногу, поднимается Правдин. — Помните:
— Строй, Егор Петрович, полк, поговорим и решим. А сорок восемь гранат — не пустяк.
— Хорошо. Значит, так, как договорились?
— Да, Нам дорога каждая минута.
— Самбуров, Мухин, зовите сюда всех, — распоряжается Кувалдин и, вздохнув полной грудью, подает команду: — По-олк, выходи строиться!
Мы бежим в темноту, тормошим притихших бойцов:
— Выходи строиться! Выходи строиться!
