У Генри к горлу начала подниматься волна воздуха, скопившегося в самых нижних долях лёгких. Она распирала его так, что казалось, сейчас, ещё немного, и воздух начнёт выходить из него через кожу. И тут, когда в горле уже не осталось места, губы расжались, выпустив в небо невероятный по силе и высоте звук, словно сама душа вырвалась на волю из телесной оболочки. И всё исчезло! Исчез, растворился в небесной выси голос Шалтира, исчезло само ощущение тела, земная твердь, воздух, Генри перестал чувствовать самого себя! Лишь крохотное, сжавшееся до миллимикрона в миллиардной степени с минусом, «Я — Генри» осталось от объединения сознания с подсознанием. «Я есть! Я существую! Я живу! Во мне весь мир и я — есть мир! Значит, это и есть энергия души? Ведь я мыслю, а, следовательно, моё „Я“ не исчезает! Как это возможно? Переселение душ — это реальность? Но тогда, мы бы рождались с вековой памятью и не забывали бы ничего из прожитого, а просто пополняли бы свой опыт? Но так ли это? Прав ли я?».
Какое-то внутреннее зрение или фантом этого зрения позволяли Генри одновременно видеть на тысячи километров все четыре стороны света. «Я стал водой, одним из составляющих каплю воды, я прольюсь дождём на землю, испарюсь под солнечным жаром, поднимусь туманом в небо и снова прольюсь дождём. Ах, так вот оно: бесконечный круговорот, смена жизни и смерти, стирание резких граней, переход из одного состояния в другое!». Блаженный покой захлестнул его целиком и, растворившись в этой неге, Генри перестал загружать себя размышлениями.
А что же испытывали его учителя? Шалтир часто вспоминал, как милая, добрая бабушка первый раз назвала его «облаком». Это прозвище из детства всегда тёплой нежностью обвалакивала его память. Воспоминание беззаботного времени, в окружении любящих людей и горечь их утраты сначала мучали его. Но с годами, перестройка сознания внесла коррективы и откровения, ниспосланные свыше, стали единственно важным для него. Но в любой удобный момент, такой как сейчас, он всегда, с удовольствием, наслаждался невероятно лёгким, парящим ощущением полёта. Вот и сегодня, он, не раздумывая, отправил свою энергию в небо, к плывущим белым облакам и стал одним из них. Паря над землёй, он преодолевал расстояния в тысячи километров, глядя на течение жизни человечества. «Сколько в мире горя и радостей, сколько глупых смертей и несостоявшихся рождений. Люди, остановитесь, оглянитесь на свою жизнь! Что вы делаете с ней, эачем вы, собственными руками, уничтожаете крохотную частичку бога, живущую в каждом из вас! Опомнитесь, прислушайтесь к голосу разума!» ему хотелось крикнуть с небес да так, чтобы люди вздрогнули от силы его голоса. Над одним из районов, где уже очень давно не было дождя, он принял в себя испаряюшуюся влагу, в которой почувствовал частичку Генри. «Здравствуйте, Радужный Адепт, я рад встречи с вами. Упав дождём на эту иссушенную землю, мы сможем спасти её от гибели. Вперёд, мой ученик, творите добро и воздастся вам». Лёгкое облако пролилось живительной влагой, постояло над засушливой местностью, пока, как в ускоренном темпе, не проклюнулись первые побеги растительности. Она стала пищей для живых существ и кровом от палящего солнца. «Прекрасно, мой друг, мы помогли людям!» крикнул Шалтир, нисколько не сомневаясь, что Генри его услышал. Шалтир, в воздушном, облачно-паровом состоянии, принимал различные формы то предостерегающие кого-нибудь от необдуманных действий, то просто, радуя чью-то душу. У одной из вершин мира, возвышающейся над горной грядой, он остановился, заметив огромную лавину, нависающую над равниной, готовую вотвот сорваться вниз. У подножья копошилась маленькая группа людей, разбив лагерь в опасной близости. Они были готовы к штурму вершины именно в тот момент, когда волна снега уже начинала своё движение. Шалтир, предчувствуя гибель покорителей, стал туманом и ему удалось остановить их. Лавина, медленно, начала свой спуск, но причинить вред людям уже не смогла, потому, что до земли докатилась лишь её маленькая часть, а общая масса рассыпалась по дороге. Кто знает, может когда происходят чудесные спасения людей при странных обстоятельствах, именно так всё и происходит?
Юлиан же, напротив, всегда был противником спокойствия. Его неугомонный характер — заложник приличий. Пылкому нраву, восторженности было тесно в физическом теле. Поэтому огонь и свет казались для него самым чудесным воплощением его «Я».