Если можно было бы разглядеть в океане света этих двоих людей, то взорам предстала бы полная идиллия. Молодая женщина, бальзаковского возраста, держала под руку мужчину лет пятидесяти с небольшим и мило улыбалась ему. А мужчина, с весёлым блеском в глазах, молодцевато выпрямившись и почти пританцовывая, всем своим видом давал понять, что хочет понравиться своей спутнице. Оставим наедине этих двоих, чей разговор мог бы рассказать нам о том, что два одиноких сердца были явно благодарны своей неожиданной встрече.
А что же Генри? Где же путешествовал девятый Радужный Адепт, став частичкой воды? Он вливался в океаны, моря и реки, поднимался паром в небо и проливался дождём. Обойдя всю землю, наслаждался свободой и чувствовал, как его жизненная энергия обретает ещё большую силу. В неё словно вливались новые, сильные токи. «Нам пора» Генри не услышал, а скорее почувствовал присутствие энергии Шалтира. Как было жаль уходить из этого чудного состояния! «Двенадцатый дом, спасибо тебе, это были самые прекрасные минуты моей жизни» с восторгом хотелось крикнуть Генри. «Пора, мой мальчик, пора».
Все трое путешественников очнулись снова в пещере, сидя за столом, обретя свои земные тела. На их лицах блуждали улыбки, глаза светились счастьем. Несколько минут все молчали, наслаждаясь той лёгкостью и блаженством, которое они обрели. Шалтир первым нарушил молчание и тишину:
— Ну, как, друзья мои? Как впечатление?
— Я просто в восторге, у меня нет слов, это так восхитительно! Это ощущение полного счастья, несравнимое ни с чем. Хотя, пожалуй, так воздушно-лёгко я чувствовал себя рядом с моей любимой Виолой, — Генри улыбнулся.
— А вы, Юлиан, друг мой, как прошёл ваш отдых? — Шалтир повернулся к Юлиану.
Но тот молчал, словно не слышал ничего. Выражение лица Юлиана было как у кота, наевшегося не только самой лучшей рыбы в мире, но и щедро полившего морепродукт сметаной и сливками. Он сидел, уставившись в одну точку широко раскрытыми глазами. Генри тронул его за руку. Медленно повернув голову, Юлиан посмотрел на него, но во взгляде отсутствовало осознание окружающей обстановки. Юлиан помолчал, а потом почти прошептал несколько слов:
— Друзья мои, хочу признаться вам, я влюбился, влюбился, как желторотый юнец, страстно, пылко и на век.
— Да что вы, как же это возможно?! Где вы могли встретить ту, которая ещё ни разу не попадалась вам в обычной жизни, — несказанно удивился Генри.
— Представьте себе, я сам ошеломлён, но это факт, — Юлиан посмотрел на своих спутников, — Она появилась из луча света, сама свет, яркий, наполненный палитрой радуги. О, она просто чудо! Восхитительная, нежная, страстная, с душой непорочного младенца и разумом зрелой женщины. О, небеса, как я счастлив!
— Вот так да. Поздравляю своего давнего друга, я рад за вас, очень рад, — Шалтир пожал обе руки Юлиана. — Господи, я восторжен и весел, как мальчишка, первый раз испытавший пылкую, чистую страсть, даже без всякого секса, а именно духовную, — Юлиан вскачил и запрыгал на одной ноге, и подбежав к выходу из пещеры, прокричал последнюю фразу, глядя в небо, — создатель, я бла-го-да-рен тебе!
Генри, с восхищением и удивлением, смотрел на своего учителя, который прыгал, пританцовывал и что-то мурлыкал себе под нос, выражая тем самый чувство великого счастья. Генри никогда не видел Юлиана таким. Так удивительно было смотреть на этого уже немолодого человека, который не мог скрывать свои чувства, выплёскивал их наружу, нисколько не стесняясь. Он был искренен до безумия, казалось, что сейчас, в очередном прыжке, он просто взлетит к потолку пещеры и начнёт парить, как птица. Это было настолько заразительно, что Генри почувствовал, как в груди разлилось тепло и стало так радостно, как никогда раньше.
— Дорогой мой учитель, мне стало так тепло на душе от вашего счастливого вида. Скажите, вы обронили какое-то слово, которое я раньше не слышал, «секс», что это значит?
Юлиан ещё немного покрутился в ритме вальса, остановился и, посмотрев на Шалтира, перевёл взгляд на Генри.
— Вот, Шалтир, и вылезли наши просчёты. Мы рассказывали нашему мальчику обо всём, буквально обо всём, а эту сторону человеческой жизни, кстати, немаловажную, не затронули ни разу, — Юлиан опустил плечи, погрустнел, сел на стул и хлопнул себя по коленкам, — Два старых учёных мужа, которым, в силу их возраста, уже не приходится и думать о физическом наслаждении обладания объектом своей любви. Ай-ай-ай, какая незадача.
— Насколько мне известно, коллега, нашему ученику уже не надо объяснять то, с чем человек рождается, — Шалтир улыбнулся и хитро прищурился, — весь мир живёт этим и не нуждается в лекциях по этому поводу.
— Да-да, конечно, наш мальчик уже вырос и познал величие плотской любви, но понял ли он её истинное предназначение? А ведь это не только продолжение рода. Это процесс, фу, я подобрал неудачное слово, слишком жёстко и как-то, технологически. Где же моё поэтическое умение?
Юлиан почесал затылок и подпёр голову руками.
— Ну, слава богу, вот:
