— Господи, нигде нет покоя! Недаром говорят, если за бутылкой встретились двое русских, то все — конец: будут решать только мировые проблемы — никак не меньше. Если бы не ваш высококлассный коньяк, Викжель, я бы, не знаю, что с вами сделал…
— Сортиры, знаете ли, это не мировая проблема, хотя…
В дверь постучали. В купе заглянул проводник, лицо которого показалось мне знакомым. Где я его мог его видеть? Что-то смутное, неприятное было связано с этим лицом. Оставив два стакана с чаем, проводник, виляя задом, вышел, но, перед тем, как выйти, бросил на Викжеля короткий и многозначительный взгляд. Впрочем, возможно, мне это и показалось…
— Ну, не будем ссориться. Поведаю-ка я вам одну презабавную историю. Вот послушайте…
И он рассказал, что живет в Москве уже много лет, живет у трех вокзалов, то есть, он хотел сказать, не у самих вокзалов, и не ночует, естественно, под открытым небом в обществе бомжей на заплеванной скамейке, а имеется у него прекрасная квартира с видом не только на помойку, что привольно раскинулась непосредственно у его окон, но и на Останкинскую башню, коей он и любуется, когда вечерами выходит на балкон посидеть в кресле и выкурить сигаретку.
Он одинок, но это не сильно его тяготит, ибо он находит в одиночестве приятные стороны, которых был лишен в супружеской жизни. Женат же он был неоднократно и сохранил о своих покойных женах самые теплые воспоминания.
— Все они были прекрасными женщинами, но вот какая незадача: повадились они, знаете ли, у меня умирать — одна за другой, одна за другой… И народ все молодой, коренастый и здоровый — женился я всегда, памятуя совет Уилки Коллинза, на девушках с крепкими зубами и твердой походкой.
Но не помогало. Прямо наваждение какое-то! Будто сговорившись, они все, как одна, помирали в нежном женском возрасте, то есть в самом расцвете своей прелести. Первую жену задавил пьяный водитель асфальтоукладчика, раскатав мою любимую на всю длину Тетеринского переулка.
Вторая была насмерть сражена огромной сосулькой, свалившейся на ее очаровательную головку аккурат в тот момент, когда она, наверняка, думала обо мне. Третья отравилась газом, когда узнала, что у меня роман с ее матерью…
Только четвертая и пятая умерли, благодарение Господу, своей смертью — одна от удушья: у нее была врожденная грудная жаба, а другая была бы, наверно, жива и сегодня, не выпей она пива, обожала, знаете ли, с утра похмеляться ледяным пивом, ну и простудилась, дура, потом крупозное воспаление легких, и бедняжка сгорела, как свечка.
Шестая же, седьмая, не говоря уже о восьмой, девятой и десятой, кстати, самой моей любимой и последней жене…
— Слава Богу, я думал, вы никогда не остановитесь!..
— …опять принялись за старое — и исправно погибали от несчастных случаев: становились жертвами землетрясений и наводнений, падали в открытые шахты лифтов, попадали по колеса машин… Восьмая умерла весьма забавно: когда я был в командировке, она отправилась в зоопарк, и там ее вместе с любовником проглотила гигантская анаконда, которая выползла из открытой вольеры. Ах, эта извечная российская халатность… Служитель забыл повернуть ключ в замке. Вернувшись в опустевшую квартиру, я оказался в затруднении: не стану же я предавать земле пряжку от ремешка и обручальное кольцо, — все, что вышло из анального отверстия анаконды, — и ставить еще при этом на кладбище надгробную плиту с трогательной эпитафией… И потом, этот внезапный любовник… Какое, однако, коварство с ее стороны…
— А вы, шутник, как я погляжу… Но коньяк у вас!.. Только потому и слушаю вас.
— Чего не наговоришь, чтобы развлечь хорошего собеседника…
Дверь купе поехала в сторону и в проеме опять возникла неприятная физиономия проводника. Я вспомнил, где его видел: у Сталина на совещании. Хмель мгновенно вылетел у меня из головы. А проводник покрутил носом, мол, не нужно ли чего, и исчез, аккуратно закрыв за собой дверь.
— Жизнь, — с пафосом произнес Викжель, — дается, как сказал один очень советский писатель, один раз, и прожить ее надо, как можно быстрее, добавлял уже другой писатель, коротавший время за колючей проволокой, и которого в зоне уважительно звали Хэром. Может быть, оба писателя были по-своему правы. Может быть. Жизнь действительно дается человеку один раз, и нет ничего дороже жизни. Цена жизни не может равняться цене рельсов и шпал, с помощью которых несчастный Павка Корчагин строил свою дорогу в Никуда. А на примере этого фанатика, опасного своей героической преданностью революции, воспитывались поколения русских людей! Из заблуждавшегося безумца — больного человека! — сделали икону. Что же вы молчите, Андрей Андреевич? Почему не спорите?..
— Я готовлюсь…
— К чему?..
— Ко сну…
— Вы несносны! Уважьте старика! Хотя бы ради коньяка…
— Наливайте, будь по-вашему, валяйте, готов слушать хоть до первых петухов. Ну вот, так-то лучше. Теперь ешьте меня, пользуйтесь — такой уж у меня характер!..
— А вы знаете, — сказал воодушевившийся Викжель, — вы мне начинаете нравиться.
