Леопольд швырнул монеты мне в лицо. Будто бросил горящую спичку на кучу сухого хвороста. Толпа рванулась вперед. Каждый стремился поднять монеты, которые рассыпались по булыжной мостовой.
Какой-то мальчик – в два раза старше и выше на две головы – отпихнул меня, и я упала на землю. Я попыталась смягчить удар, но только разбила ладони в кровь. Кто-то наступил мне на ногу, и мне пришлось откатиться в сторону, чтобы меня не затоптали.
Гвардейцы дворцовой стражи, которые дежурили на пути следования королевского кортежа, выбежали вперед и усадили троих Марниже в карету. Кучер взмахнул кнутом, но сквозь толпу было не проехать. Одна лошадь взвилась на дыбы и пронзительно заржала, запрокинув голову.
– Уберите их с дороги! – крикнул кучер гвардейцам.
Те принялись бесцеремонно расталкивать горожан, словно это были не люди, а лишь препятствие на дороге, которое надо убрать. Я видела, как на булыжную мостовую упала старушка, вскрикнув и схватившись за бедро. Королевская карета промчалась мимо, чуть не наехав на нее. В самом деле, радость и благоденствие.
Я сидела поникшая, жалея, что не успела высказать принцу всего, что хотела. Слова жгли мне горло, желая выплеснуться наружу потоком ярости. Мне пришлось их проглотить, но они продолжали пылать у меня в животе. Я боялась, что эти невысказанные слова останутся во мне навсегда. Как гнойный нарыв, который никогда не прорвется, а значит и не заживет.
Берти чудом нашел меня в этом безумии, помог подняться на ноги и затащил в переулок.
– Ты не ушиблась?
Я чувствовала, как по ноге течет кровь, и боялась смотреть. Я знала, что порвала чулки. Мою лучшую пару. Да, они совсем старые, штопаные-перештопаные, но зато мягкие и почти не обвисают в коленях, и цвет у них очень красивый. Светло-серый, как горло голубки. Хотя, когда их носила Аннетта, они были розовыми. И все же я их любила. А теперь они разорваны в клочья.
В довершение всех бед я потеряла серебряную монету. Даже страшно представить, как разозлится мама.
– Зачем ты заставил меня идти к принцу? – крикнула я, сдерживая желание наброситься на Берти с кулаками. – Мы должны были поменяться шапками! Он не должен был меня узнать! Мама меня убьет!
– Я скажу маме, что это я виноват, – предложил он.
– Так и есть.
Мы вышли на соседнюю улицу, продолжая прислушиваться, не свернет ли сюда королевская карета, хотя после случившегося мы, конечно, больше не могли просить благословения. Я смотрела себе под ноги, надеясь найти монетку, застрявшую между булыжниками и никем не замеченную.
Тени удлинялись, наливаясь багрянцем, как свежий синяк.
– Берти! Хейзел! Вот вы где!
Мы обернулись и увидели бегущего к нам Этьена.
– Мама велела всем возвращаться к повозке!
Я прикусила губу. Мама наверняка уже знает о том, что сейчас произошло.
– Она… она злится?
Этьен пожал плечами.
– Где они? – спросил Берти и похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли его монетка. Уж он-то, конечно, не потерял медный грош.
– Папа пригнал повозку на соседнюю улицу. Мама сказала, что мы едем в храм.
– В храм? – простонал Берти. – А почему не в таверну? У меня есть медяк. Можно купить пирог с мясом!
– Мама сказала, нам надо спешить. Нас ждут в храме.
У меня перехватило дыхание. Все мои беды и горести вмиг позабылись.
– В чьем храме? – уточнила я сдавленным шепотом.
– Не знаю. Точно не богини Священного Первоначала. Мы как раз были там. Королева прошла мимо мамы. Даже не глянула в ее сторону! – Этьен рассмеялся, не зная, что творилось в моей душе.
Берти обернулся ко мне, изумленно распахнув глаза, и меня словно пригвоздило к месту. Я поняла, что он думает о том же, о чем думала я. От этих мыслей мое сердце забилось так сильно, что я ощущала биение крови в уголках глаз. Меня охватил лихорадочный озноб, во рту пересохло, в горле встал ком.
– Думаешь, он наконец…
– Может быть, – перебила я Берти. Я не хотела, чтобы он произнес это вслух. Мне и так было понятно, о чем он говорит. О
– Сегодня твой день рождения, – сказал Берти, и я была тронута, уловив в его голосе нотки грусти.
Меня будто парализовало. Я так долго мечтала, что крестный вернется за мной, но никогда не задумывалась, что будет
Его храм в Рубуле нельзя было назвать настоящим святилищем. Крошечный двор с черной колонной из цельного камня, неизвестно кем возведенной. На постаменте – горящая вечным огнем свеча, которую никто никогда не менял. Ни крыши, ни навеса. Там негде растить ребенка, растить
– Мама будет плеваться огнем, если мы опоздаем. Идемте! – Этьен развернулся и побежал прочь.
– Пойдем. – Берти протянул мне руку.
Я не хотела за нее браться. Как только мы возьмемся за руки, нам придется бежать к маме, а потом мы приедем в храм с черной колонной, и там он будет ждать меня. Мой крестный.
