Чтобы сократить сон и успеть вовремя откликнуться плакатом на очередное событие, под голову клал полено. Почему же он работал на революцию, которую позже осудил? Потому что не считал, что эта революция – дело только Ленина и его соратников.
Он не был бы поэтом-историософом мирового масштаба, если бы не попытался «расколдовать» духовный смысл Октябрьского переворота. Когда солдаты и матросы шли на Зимний дворец (где заседало правительство Керенского), распевая частушку Маяковского «Ешь ананасы, / рябчиков жуй! / День твой последний / приходит, / буржуй!», поэт еще не мог сказать, что будет «п о с л е буржуев».
«Мистерия-буфф», строго говоря, держалась не на одной «оси» – переосмысленной метафоре библейского всемирного потопа, но и на по-маяковски истолкованной второй «оси» – метафоре дантовской «Божественной комедии»: восхождения в Рай через Ад и Чистилище. Маяковский совместил Библию и Данте, пропустив совмещенное через очищающий огонь Русской революции. Поэт сделал это легко, непринужденно, так, что читатель и зритель воспринимают это совмещение как само собой разумеющееся и единственно приемлемым образом объясняющее всемирно-исторический смысл Октябрьского миро-трясения. «Мистерия-буфф» была первой пьесой Октябрьской революции. Как раешник, как народный балаган, она была поставлена Всеволодом Мейерхольдом по принципам придуманной им биомеханики, сочетающей театр с цирком. Перегородка, отделяющая сцену от зрительного зала, была отброшена, так что вся публика могла принимать в спектакле участие.
Маяковский знал, что сравнение Октября с потопом вызвало негодование Ленина, но поэт настаивал на своем. Пьеса была и политической, и философской, и теологической, по-новому трактующей классовые и национальные противоречия, по-новому обличающей пороки демократии, по-новому изображающей снятие «отчуждения» и разоблачающей бутафорский характер теологического Рая. Что же происходило на ковчеге?
В трюм были загнаны «семь пар нечистых»: булочник, швея, шофер, рудокоп, плотник, батрак, слуга, сапожник, трубочист, фонарщик, рыбак, прачка, кузнец, охотник, а «чистые» (абиссинский негус, индийский раджа, турецкий паша, русский купчина, китаец, упитанный перс, толстый француз, австралиец с женой, поп, офицер-немец, офицер-итальянец, американец, студент) расположились на палубах. «Чистые» посмеивались над «нечистыми», пока брюхо от голода не подвело. Тогда вспомнили о «нечистых». Позвали их на палубу, те наловили рыбы, поджарили ее, булочники испекли сдобные хлеба. Но всю снедь присвоили себе «чистые» после свержения царя (негуса) и провозглашения свободы, равенства и братства.
Рудокоп возмущался:
Один из «чистых» – рудокопу:
Свергнув «демократов» (пока лишь в пьесе Маяковского), «нечистые» пробиваются в Рай. Пока победители решают, как им жить дальше, к ним на ковчег поднимается Человек.
На ковчег поднимается шедший по воде, как по суху – нет, не Христос, а самый обыкновенный человек (Маяковский, конечно). Он произносит новую Нагорную проповедь.
(Таким представлял себе труд в коммунистическом обществе Шарль Фурье.)
