Книга М. Лоскутова «Тринадцатый караван» не роман и не повесть, как говорит о ней сам автор. Это, скорее, своеобразный путевой дневник, в котором автор рассказывает об одном из крупнейших мировых автопробегов, известном под названием «Каракумский автопробег».Прочитав эту книгу, вы узнаете о том, как впервые была проложена автомобильная трасса через аральские пески в пустыню Каракумы — страну «первобытного солнца и необузданного ветра». Вы проделаете вместе с автором — участником этой экспедиции — путь от Москвы, с ее великолепным метро и прекрасными асфальтированными шоссе, до верблюжьих троп и песчаных барханов. Вы узнаете об одной из самых удивительных строек молодой Советской республики, о сооружении серного завода в центре пустыни Каракумы; о самоотверженных шоферах, проделавших героический путь по пустыне, где «нет светофоров, а есть ни на что не похожие барханы и саксауловые заросли».«Те, кто любит читать о далеких странах,— писал автор,— может быть, полюбят и эту книгу». В ней горят костры на караванных тропах, ревут сигналы машин, работают ученые, растут растения, живут люди, ней разбитый кузов автомашины, лежащей в Центральных Каракумах,— память о людях, покорявших пески. Они умирали и побеждали. Их дела просты, «но запоминаются, как запах бензина и пустыни».В этой книге вы найдете, кроме «Тринадцатого каравана», и другие рассказы. «Они вошли в нее,— говорит автор,— так же, как входят встречные дороги и тропинки, пересекавшие трассу нашего пути».
В тридцатых годах наши писатели вновь открыли давно открытую Среднюю Азию. Открыли ее вновь потому, что приход Советской власти в кишлаки, оазисы и пустыни представлял собой удивительное и увлекательное явление.
Спекшийся от столетий быт стран Средней Азии дал глубокие трещины.
На руинах мечетей расцветают по весне робкие розовые цветы. Они маленькие, но цепкие и живучие. Новая жизнь так же цепко, как эти цветы, расцветала в выжженных тысячелетних странах и приобретала невиданные и передовые формы.
Писать об этом было трудно, но необходимо и заманчиво. Самые легкие на подъем и закаленные писатели двинулись в сыпучие пески Каракумов, на Памир, к пышным оазисам Ферганы и синим от изразцов твердыням Самарканда. Среди этих писателей были Николай Тихонов, Владимир Луговской, Василий Козин, Николай Никитин, Михаил Лоскутов и многие другие.
В это время я и познакомился с Лоскутовым.
В тридцатых годах мы особенно много ездили по стране, зимой же, возвратившись в Москву, жили очень веселым содружеством. Чуть не каждый день мы собирались у писателя Фраермана. Как я жалею сейчас, что не записывал тогда, хотя бы коротко, множество великолепных рассказов, услышанных на этих собраниях, множество интересных споров и смелых литературных планов! Каждый из нас считал святой обязанностью читать всем остальным свои новые вещи.
Очевидно, по примеру пушкинского «Арзамаса», Аркадий Гайдар прозвал эти встречи у Фраермана «Конотопами».
Раз в месяц устраивался «Большой Конотоп». На него собиралось человек двадцать писателей. Каждую неделю бывал «Средний Конотоп» и, наконец, каждый вечер — «Малый Конотоп». Его состав был почти неизменным. На нем бывали, кроме хозяина дома Фраермана, Аркадий Гайдар, Александр Роскин, Миша Лоскутов, Семен Гехт, редактор журнала «Наши достижения» Василий Бобрышев, Иван Халтурин, редактор журнала «Пионер» Боб Ивантер и я.
На «Конотопе» я, между прочим, услышал множество песенок и стихов, сочиненных Гайдаром. Он их никогда не записывал. Теперь почти все эти шутливые стихи забыты. Я помню одно, где Гайдар в очень трогательных тонах предавался размышлениям о своей будущей смерти:
Стихи кончались жалобным криком:
Миша Лоскутов появился в этом шумном собрании писателей тихо и молчаливо. Это был очень спокойный, застенчивый, чуть насмешливый человек.
Он обладал талантом немногословного и меткого юмора. Но прежде всего и больше всего он был талантливым — и «чертовски талантливым» — писателем.
У него было великолепное свойство видеть в обыденных вещах те черты, что всегда ускользают от поверхностного или усталого взгляда. Его писательское зрение отличалось необыкновенной зоркостью. Он умел показать в одной фразе внутреннее содержание человека и всю сложность и своеобразие его отношения к миру.
Мысли его всегда были своими, нигде не взятыми напрокат, необычайно ясными и свежими. Они возникали из «подробностей быстротекущей жизни», они всегда были основаны на конкретности, на своем видении совершенно реальной действительности. Но вместе с тем они были полны ощущения поэтической сущности жизни даже в тех ее проявлениях, где, казалось, не было места поэзии.
Жизнь Лоскутова была как бы сплошной экспедицией в самые разнообразные области жизни. Но больше всего он любил Среднюю Азию. По натуре это был путешественник и тонкий наблюдатель. Если бы существовал на земле еще не открытый и не описанный континент, то Лоскутов первым бы ушел в его опасные и заманчивые дебри. Но ушел бы не с наивной восторженностью и порывом, а спокойно, с выдержкой и опытом подлинного путешественника -— такого, как Пржевальский, Ливингстон или Обручев.
Потом, рассказывая об этом путешествии, он ничего бы не выдумывал, и, несмотря на это, его рассказы казались бы самой свободной и захватывающей сказкой.
Он умел в самом обычном, будничном открывать черты необыкновенного, и это свойство делало его подлинным художником.
Для него не было в жизни скучных вещей. Прочтите в его книге эпизод с грузовой машиной. Она стоит на обочине дороги, мотор у нее работает вхолостую, и кажется, что машина трясется от негодования. Шофер сидит рядом на траве и злыми глазами следит за машиной. Проезжие, думая, что у него неполадки с мотором, останавливаются и предлагают помочь. Но шофер мрачно отказывается и говорит:
«Ничего. Постоит, постоит и пойдет. Это она характер показывает».
Эта простая на первый взгляд и скупо написанная сцена полна большого и своеобразного содержания.
Прежде всего в ней совершенно ясно виден неудачник-шофер, мучающийся с этой машиной, как с упрямым и вздорным существом, шофер-труженик, безропотно покрывающий тысячи километров среднеазиатских пространств.
