С перевязанной головой в хату вошёл секретарь партийной ячейки Вощёнов и с ним двое красноармейцев. Один явно боялся, что Вощёнов потеряет равновесие.
— Двоих бойцов оставили в крайней хате, раненых. Один убит. Добрался Дураков и до нас. Надо было на хуторе на ночь остаться, понесло меня уполномоченного встречать, японский городовой… Буди его!
— Ушёл товарищ Нежданов в Осеньщину, — почти с закрытыми глазами сказал председатель.
— Один? Идиот! Мальчишка!
— Борис Иваныч орденоносец, хотя и молод. Сам дойдёт. Да и план у него тактический вызрел, пока он тебя ждал. План по выявлению неблагонадёжного элемента.
— Сам-то он благонадёжный?
— В ОГПУ все сотрудники перепроверены.
— Что за план?
— Не понял я, только он меня спросил, читал ли я гоголевского «Робинзона»? Я говорю: нет, мол, некогда. А он посмеялся и рассказал, что ему ещё в австрийском плену эту книжку один офицерик давал почитать. И теперь он хочет её сюжетик по-своему повернуть и по-своему обыграть. Кем-то хочет прикинуться, войти к кому-то в доверие и так всё и узнать.
— Ещё один герой на мою голову! Есть в Осеньщине телеграф?
— Столбы туда есть. Провода на них только нет.
— А рядом где-нибудь?
— В Гремячем есть, это в десяти верстах.
— Знаю, — обрадовался секретарь, — там у нас Поздняков, верный человек. Телеграфируй ему срочно. Объясни всё, пусть подстрахует.
* * *
По выжженной от края до края и кое-где ещё дымящейся степи, по пыльной, вихляющей дороге катил тарантас. Апрель во второй половине. Долгожданное солнце. Запах отбушевавшего пожара. Жаворонок в вышине. Волосы под папахой взмокли от праздного пота.
Час назад в Миллерово посадил Михей Шахматов жену на поезд до Ростова, помог разместить в вагоне тюки и теперь возвращался на хутор. Грустил. Выбравшись на равнину, в версте от себя разглядел пешехода. Сравнявшись с ним, приветливо спросил:
— Далеко тебе, мил человек?
— Станица Осеньщина, — обернувшись, ответил рослый молодец в кубанке.
— По пути нам, забирайся ко мне.
Попутчик обрадовался, сел.
— Чего забыл в наших краях?
— Учительствовать буду.
— Доброе дело, нужное.
— А ты с Осеньщины? Я правильно понял? — поинтересовался молодец.
— Я с чуть поодаль. Четыре версты дальше — хутор Кинутов.
— Четыре версты в степи, как четыре шага.
Потёк невесёлый разговор о житье-бытье. Шахматов жалился:
— Сохнет степь. Дождя нет. Лошадок нет. Казаков нет, воюют. Казачат и тех мало. Жрать нет. То тиф, то холера. Эх… Поехал казак на чужую сторонку!
— Ты-то живой и дрыгаешь пока. Как дома-то оказался? Симулировал вовремя?
Михею вопрос показался наглым. Простой ли попутчик?
— Симулировать надо талант иметь. А я бесталанный. Я по-честному. Первый кинулся в атаку под Царицыным, и вот он я. Комиссован по ранению. И кроме своей бабы, никому теперь не нужный. Никто не мобилизует.
— Так всё равно отвоевались. Всех разогнали. Теперь нет другой армии, кроме Красной. А в ней штыков и без тебя переизбыток. Скоро уже начнут казаки один за другим вертаться. Попразднуете.
— Скорей бы уже. Земля плуга ждёт, хатам ремонт нужен, детям отцы нужны. Соседям соседи нужны. Зажить бы скорее по-прежнему, сытно и весело.
— Будет и сытно, и весело, но не по-прежнему. Мы наш, мы новый мир построим. Тарантас этот твой?
— Считай, что мой. Скрытовы, богатеи наши, когда с белыми уходили в спешке, бросили его, потому что колёса отпали. Красные налетели — улетели. Месяц наши места без власти жили. Вот в это время я и вернулся. Хату Скрытовых бабы уже вымели чисто, ни чугунка, ни поварёшки не оставили, а до тарантаса руки у них не дошли.
— У тебя дошли?
— Ну да. Дал почин карете и присвоил. Потому как вся родня Скрытовых, племянники и мужья девок их, все белые. Все из Новороссийска в Крым уплыли.
— Если успели. Мы на том причале много пленных взяли.
— Был там?
Назвавшийся учителем кивнул головой и спросил:
— Ну, а лошадёнка твоя?
Михей засомневался, к чему это клонит учитель? Но ответил:
— Пока моя, — и, хлестнув её вожжами, добавил, — последний пуд сена доедает. Не появится в ближайшие дни зелёная травка, боюсь, падёт.
А сам продолжал размышлять: через меру широка ладонь для учителя. Бушлат матросский, тельняшку под бушлатом видно. Папаха не донская. Галифе. Сапоги солдатские. Очков нет. Только портфель чернокожий и можно назвать учительским. Держится за него крепко.
— А что, теперь хата Скрытовых пустует?
— Теперь она общественная собственность, и пусть пустует, — отозвался на вопрос Шахматов.
— Непорядок. Надо из неё школу сделать.
— Кто же делать-то будет?
— А мы с тобой и сделаем, — не на шутку серьёзно сказал учитель и подмигнул Михею. Михей только хмыкнул в недоумении.
— А ты сам из каких будешь?
— Из ваших.
— Казак?
— Да, только с самых верховьев. С Красивой Мечи.
— Ой, не похож. Разве что усами только. И бушлат у тебя морской. А у нас морячков не любят.
— Стерпится-слюбится, — усмехнувшись, ответил Михею его пассажир, — про морских пластунов не слышал? Так я из них. На бушлате моём до семнадцатого года нашивка была: «Первый Его Императорскаго Величества морской казачий корпус».
Михей поджал губы. Видал он брехунов, но не таких, поскромнее.
