АВВАКУМ (ни к кому не обращаясь). Путь мой долог был. Многия седмицы ехал. И едучи, по всем городам и селам, во церквах и на торгах кричал, проповедуя слово божие, и уча, и обличая безбожную лесть. Три годы ехал из Даур, а туды волокся пять лет против воды; на восток все везли, промежду иноземских орд и жилищ. Много про то говорить! Держал в студеной палатке семнадцать недель. Посем свезли меня паки в монастырь Пафнутьев и там, заперши в темную палатку, скована держали год без мала… И я — де уже изнемог, в нощи моляся и плача говорю: господи! аще не избавишь мя, осквернят меня, и погибну. Что тогда мне сотворишь? — И много плачючи говорил. — А се-де вдруг, батюшко, железа все грянули с меня, и дверь отперлась, и отворилася сама. Я-де богу поклонясь, да и пошел; к воротам пришел — и ворота отворены (оборачивается, смотрит на дверь).
Дверь открывается, входит Тюремщик. В руках у него дубинка. Медленно подходит к столу, шлепая палкой по ладони.
ТЮРЕМЩИК. Нет, батюшка! Так это не работает.
АЛЕКСЕЙ. А как работает? Подскажи.
ТЮРЕМЩИК (Аввакуму). Неубедительно. (Алексею) то, что нашу наседку уркам не сдал — молодец. Зачтется.
ВЕРА. Урки! Мы — политические!
ТЮРЕМЩИК. Да? Ну, гордитесь… (Аввакуму) Ясно, отче? Гордитесь, (легонько бьет Аввакума палкой по голове) сколько влезет (уходит).
Когда дверь захлопнулась, тихо заиграла медленная музыка.
ИВАН (после паузы). Я горжусь своей страной.
ФАРИА. Шлиссельбургской крепостью? Или тюрьмой в Холмогорах?
ИВАН. Больше я нигде и не был.
Торговец подходит к Ивану сзади и торжественно говорит на ухо: «НИГДЕ».
Тишина.
ВЕРА. Я могла бы. Но вы (Фариа) снова продемонстрировали потребительское отношение к женщине. Я готова согласится с бесплодностью борьбы за всеобщее равенство. Социализм — да, провал, да, общество без частной собственности невозможно. В обозримом… Но! Угнетение женщин должно быть остановлено. Бороться с этим — такая деятельность необходима!
ФАРИА. Я не имел ввиду угнетения. Влечение…
ВЕРА. Стереотипные половые роли! Вот где главное неравенство.
Андреев бормочет: «женский голос… женское начало» и ходит вдоль невидимой перегородки.
Древнейшие социальные практики, основанные на представлении о неполноценности женщины, должны быть пересмотрены. Никого превосходства пола! Равные права для мужчин и женщин! Равный доступ ко всем занятиям.
ФАРИА. Но не ко всем же, Вера Николаевна.
ВЕРА (воодушевленно, лозунгово). Ко всем занятиям, ко всем профессиям! К спортивным занятиям, к творчеству. Разумеется, равенство политических прав. Избирательное право должно быть ограничено только возрастом, но не полом и не имущественным цензом! Право на занятие государственных должностей должно быть предоставлено женщинам наравне с мужчинами. И мы еще посмотрим, ко лучше будет выполнять свои обязанности. Исключить насилие! Насильное овладение женщиной должно быть признанно наитягчайшим преступлением! Чтобы и мысли не возникло! Чтобы страшно было! Домогательство должно наказываться. Не только физическое насилие, но и психологическое, с использованием положения. Женщина должна быть свободной. Борьба против дискриминации женщин — есть борьба за правое дело!
Аввакум встает берет Веру за руку и вытаскивает из-за стола
Чтобы мужчина не имел права — вот так вот просто подходить и закрывать наши голоса!
Аввакум тащит Веру к углу, огороженному занавеской. На полпути — уже за шею.
Наши голоса должны звучать наравне с мужскими голосами! Требовать не только наделения правами, но и доступа к обязанностям. Мы, женщины, должны положить конец вековым притеснениям со стороны мужчин.
Аввакум и Вера скрываются за шторкой. Звучит музыка, бормочет Андреев. Из угла звуки возни, шорох одежды, скрип. Через какое-то время раздаются сдавленные ритмичные стоны.
Грохот.
ТОРГОВЕЦ (с восхищением) Силен русский батюшка.
Тихая музыка. Занавеска покачивается, звучит ритмичный скрип. Андреев в это время говорит с собой.
