Соколов весьма веселился, сочиняя это письмо. Затем он послал молодого сотрудника в соседнюю книжную лавку.
Вскоре тот притащил увесистый том — «Илья Моргенстиерн. Психографология, или Наука об определении внутреннего мира человека по его почерку».
Далее гений сыска отправился в подвал, где на кухне для офицеров и рядовых готовили обед.
Здесь над кипящим чайником сыщик проделал процедуру по рецепту Ленина.
Действительно, форзац быстро и легко отделился от обложки.
Соколов вложил письмо, вновь приклеил форзац и без промедления отправился на Брест-Литовский вокзал.
Среди прочих причин была одна, может быть важнейшая, по которой Ленин любил Малиновского. Малиновский был рупором большевистского фюрера.
Ленин писал речи, а Роман Вацлавович, не жалея горла, озвучивал их с трибуны в Думе.
Вот откуда шла слава «блестящего оратора» за человеком, который в своем личном деле писал:
Ленин прочитал письмо-донос Соколова, и от гнева у него потемнело в очах. В присутствии перепуганной насмерть Крупской Ильич швырнул письмо на пол, в неистовстве стал топтать его.
— Ах, скотина, говно собачье, дрянь интеллигентская! — визжал вождь. Он уже жалел пять злотых, которые дал за труд железнодорожному проводнику. — Золотопогонная сволочь этот Соколов! Так оклеветать Малиновского, этого святого человека! Все аресты повесили на Ромашку. Ну пр-ровокатор-ры! Царские блюдолизы! Шваль! Мать вашу…
Как известно из воспоминаний близких, в частности М. Горького, а больше из рукописного наследия самого Ленина, в словах он был весьма несдержан и непечатные выражения применял в самом богатом ассортименте и широком диапазоне[3].
В присутствии обеих дам, составлявших его небольшой гарем, Ульянов-Ленин долго выкрикивал в адрес сыщика ругательства, размахивал кулаком:
— Ах, жалкий человечек в футляре! Соколов со своими ищейками из охранки желают вбить клин в нашу партию. Не выйдет, господа держиморды!
И принял для Соколова вполне историческое решение.
