Книга повествует воспоминания пожилой Изабеллы Гвидиче о выдающемся человеке, именуемом в простонародье Сатаной. За долгие годы своей жизни ей довелось стать свидетелем роковой истории и разобраться, за какие грехи Джеймса Кемелли – сына известного адвоката в Лондоне, окрестили, как исчадие тартара. Кто же он был на самом деле: гений или дьявол?
Для оформления обложки книги использовалось изображение с сайта http://trindelka.net/forum/portal.php?np=5370
Не помню, сколько мне исполнилось тогда. Определённо, я была старше юного подростка, но значительно моложе возраста, когда в одиночку заботятся о нише, уготованной тебе в мире возможностей и несбыточных надежд. Признаться, в те далёкие годы люди виделись мне экраном кинематографа, а их истории напоминали исключительный фильм, воспринимаемый верой на слово, которая не давала беспристрастно заглянуть за кулисы правды, открывающие личность тех, о ком рождаются сплетни. Но однажды та невероятная правда полностью изменила мою жизнь.
Случилось это благодаря человеку, чьё имя в творческих кругах нашего времени произносят возвышенно, не скрывая восторга и трепета. Но оно до сих пор не утратило хульной репутации изгнанника рая в глазах светских дам и большей половины мужского общества. Разумеется, мало кто знал его как Джеймса Кемелли, да и гения, подспудного в недрах своеобразной натуры, в те годы удалось разглядеть не многим. Наверно, первое, что приходит на ум о человеке с прозвищем Сатана, включает в себя полную безнравственность поведения и притягательную внешность повесы; возможно, избранные души вообразили бы у него вместо глаз горящие угли, а также языки пламени, бьющие из ушей. Но совершенно не таким созерцала Джеймса Кемелли я.
Однако, прежде, чем увидеть Джеймса воочию, я столкнулась с отчаянной критикой из уст семьи Гвидиче и её близкого окружения. Дело обстояло в сентябре, когда мой пожилой дядя Джузеппе взял меня с собой в маленький уголок Италии на ежегодный праздник винограда в гости к тетушке Адалии Гвидиче, которая вот уже десять лет справлялась с плантацией в одиночку после того, как овдовела.
День нашего приезда выдался жарким, и безоблачное небо томилось под золотом солнечных лучей. Стол был накрыт в кирпичном обветшалом доме трех этажей, типичном для сельских плантаций винограда, и ломился изобилием, коим тетушка прилежно славилась на всю округу. В её итальянской натуре – впрочем, как и в характере остальных участников званного ужина – присутствовали черты щедрого гостеприимства и прилежного почитания древних традиций, одна из которых гласила, что близкие друзья и соседи приравниваются к степени кровного родства. По той простой причине за столом присутствовали не только члены семьи Гвидиче: Антонио (младший из трех сыновей тети Адалии) с женой Доротеей и малыми продолжателями их рода: мальчиком Орландо и девочкой Лукрецией; но и Агостина Медичи с дочерями: Летицией и Каприс. Беседа шла оживленная, говорили о познавательных поездках дяди Джузеппе по Европе, затем обсудили предстоящий праздник. Когда дядя Джузеппе вышел на улицу, желая искурить табаку, а за ним следом – Антонио, тётя Адалия внесла блюдо с тушенными овощами и передала его по кругу. Несколько лет, которые мы не виделись, значительно изменили её.
Хоть уважаемая вдова южных районов была куда старше дяди Джузеппе, она сумела сохранить, как принято выражаться в Италии: «bella figura», но при этом обладала весьма неприметной наружностью. У неё были мелкие серые глаза и такие же серые волосы, гладко зачесанные в пучок, а нос выглядел слишком крупным на фоне аккуратного овала лица. Тем не менее, она была прекрасно воспитана, и с годами её привычки лишь упрочили свои корни. Строгость, присущая ей, останавливала неуместную откровенность собеседника, но мягкость черт лица, удрученного изобилием солнца, несколько спасала положение.
В отличии от пышногрудой тёти, Агостина Медичи выглядела утомленной, высохшей, будто сморщенная курага. Безликие её тонкие губы, а также морщины, обтянувшие кожу густой сетью наглядности, служили верным намеком на скорую старость. Впавшие, будто Желоб Тонга, щеки её обнажали скулы, а за счёт болезненной худобы платье сидело на ней слишком свободно. Зная в какое болото, отнюдь не красящее женщину, тащит её время, она всеми силами старалась компенсировать невзрачность лица тяжелым слоем пудры. Безо всякой прозорливости в её темных глазах можно было различить злобу на всё насущное; а от колкого пронзительного взгляда хотелось спрятаться. Она вперила его в тетю Адалию, когда та села за стол, и разговор сразу поменял истоки.
– Уильям Кемелли уже приехал? – холодно спросила Агостина.
Тетя подняла на неё свои выцветшие благородные глаза.
– Нет, он будет только к вечеру. Похоже, поезд задерживается в пути.
– Слава пресвятой Мадонне! – Агостина Медичи совершила крестное знамение. – Нам удалось избежать отвратительного общества и неизбежного скандала!
