Расследуя загадочные происшествия, следователь милиции выходит на след не менее загадочного человека с таинственным чемоданчиком.
«…Наконец-то я у истоков. Именно здесь рождается еле заметный под тонкой коркой льда „ручеек“, который затем, в зависимости от обстоятельств, становится полноводной рекой или застойным засасывающим болотом… Мое воображение настроено на одну волну и так натренировано, что с поражающей меня самого ясностью и выпуклостью показывает все превращения этого „ручейка“: гениальные взлеты и отвратительные падения, позволительное великодушие и вынужденную скаредность, показное благородство и трусливую подлость…
Конечно, не только я, — многие открывали истоки. Но одни предпочитали не задумываться над последствиями, другим становилось страшно, и они отворачивались, спешили забыть случайно подсмотренное, третьи пробовали использовать и употребить их на благо себе, четвертые…
А, не все ли равно, — ведь только я, я один, поняв, что справедливость среди людей не осуществится до тех пор, пока ее нет в породившей нас природе, сумел изобрести орудие воздействия на истоки. Оно поможет установить справедливость — наивысшую справедливость, какая только может быть на Земле, среди людей. И, пожалуй, хорошо, что на это повела меня не самодвижущая гениальность баловня судьбы, не жажда славы и почестей, а стремление к лучшему устройству мира. Да, да, только забота об обиженных, да еще жалость к больной девушке с золотистым пушком на шее и длинными загнутыми ресницами, притеняющими печальные глаза, вдохновила и подвигла меня на Деяние».
«Никогда не думала, что ветер бывает таким ласковым и нежным. Как он обдувает мои щеки! Мягко-упруга земля под ногами — чувствую ее податливость и силу.
Люди идут навстречу, говорят о чем-то, и никто не знает, что повстречался с чудом. О да, с чудом! Как же иначе можно назвать то, что случилось со мной? Вернулись надежды и радости — мир скрипнул на своей оси…
Наконец-то я смогу увидеть уже не по телевизору выступление на арене цирка самого родного человека. Страшно и сладостно думать, что это мой брат, Витенька, совершает головокружительные трюки под куполом. Впрочем, он и в детстве был отчаянным смельчаком. В детстве… Тогда и я участвовала в его проказах, тогда я была здорова, меня еще не постигло несчастье — эта проклятущая болезнь с благозвучным латинским названием.
А потом — годы неподвижности, отчаяния. И когда показалось, что уже нет и не будет никакого просвета, явился волшебник — добрый и великодушный, как брат, но совсем не похожий на моего Витю.
Иван Степанович столько сделал для меня, что за всю оставшуюся жизнь не смогу отблагодарить его. Тем более, что окружен он, будто невидимым полем, каким-то холодом отчужденности. Может быть, это величие, которого мне не дано постигнуть. А он разговаривает со мной так ласково и заботливо, будто протягивает руку, чтобы помочь преодолеть запретную полосу. И всякий раз, когда уже решаюсь, что-то настораживает и пугает меня — то ли его взгляд, внезапно застывающий неподвижно на каком-нибудь предмете, то ли робкое прикосновение. Его пальцы холодны и неприятны, как бы осторожно ни касались они моей руки. И я невольно отдергиваю руку, хотя очень боюсь обидеть Ивана Степановича…»
Он легко оттолкнулся от площадки и побежал по канату. Далеко внизу, во тьме, едва различались очертания огромной, в унисон дышащей массы. Сейчас он не различал в ней отдельных лиц, но хорошо представлял, как они следят за ним, сколько различных чувств отражается на них…
Замедлилась музыка марша, в ней стали прослушиваться предупредительные паузы, нарастала барабанная дробь…
Он напряг мышцы, стараясь как бы проверить и прочувствовать каждую из них… Сейчас он сотворит свой номер — двойное сальто-мортале с шестом на проволоке. Еще недавно такой номер считался невозможным даже для самого тренированного артиста. Но у него, Виктора, мышцы напрягутся и расслабятся на доли секунды быстрее, чем у обычного человека, и этих долей окажется достаточно, чтобы благополучно совершить невозможное.
Десятки раз его обследовали врачи, удивляясь феномену. Пожалуй, тщательнее других его изучал врач, знакомый сестры. Кажется, он не только вылечил Таню, но и влюбился в нее. Сегодня Танюшка наконец-то решилась прийти в цирк посмотреть его сальто. Как жаль, что отсюда ее не различить…
Отсюда он видит только то, что называют «лицом публики», — сотни лиц, объединенных напряженным ожиданием…
Музыка стихает, грохот барабанов усиливается и внезапно обрезается лезвием тишины. Виктор отвлекается от всех посторонних мыслей и сосредотачивается только на себе — на своем теле и на том, что предстоит совершить, выстраивая в памяти последовательность движений…
