— Почему же он сделал вам предложение? — не верит мне Холодильник. — Что в вас или в вашем поведении навело его на мысль, что вы можете принять это предложение?
— Отгадайте! — огрызаюсь я. — У него не получилось затащить меня в постель — и он решил на мне жениться. Это известная вам схема. Некоторые мужчины, оказывается, ею пользуются. Просто я уже успела об этом забыть.
Холодильник слегка сжимает лежащие на столе ладони.
— Если вы скажете мне фамилию… — Холодильник встает и подходит ко мне, неожиданно сев возле меня на корточки.
— Зачем? — удивляюсь я. — Зачем вам его фамилия? Будете морду бить?
— И морду тоже, — нежное прикосновение к моему колену не сочетается с грубыми словами. — Еще ноги и руки переломаю, не торопясь и очень аккуратно.
— Переломайте их себе! — отталкивая руки Холодильника, вскакиваю я со стула. — Вы его брат-близнец! У него вполне могла бы быть фамилия Климов.
— Не смейте нас сравнивать! — встает в полный рост и включается на полный режим Холодильник. — Вы ничего к нему не испытывали!
— Еще как испытывала! — бешусь я. — Я его презирала! За спесь! За эгоизм! За самоуверенность!
— Вы хотите сказать, что презираете меня? — вдруг тихо спрашивает Холодильник. — Ну же… Скажите… Вы же считаете себя кристально честным человеком, госпожа Симонова-Райская.
Я молчу, сверля его, надеюсь, грозным взглядом невинно обиженной женщины. Молчу минуту, две…
— Нет. Я вас не презираю, — сдаюсь я, растерянно глядя на то, как ослабляет напряженные плечи Холодильник. — Для вас целый букет чувств!
Мгновенно оказываюсь в кольце сильных рук.
— Вы зря радуетесь! — честно предупреждаю я. — Вам этот букет не понравится.
— Я готов выслушать и начать работу над ошибками, — по-пионерски подобострастно уверяет меня Холодильник.
— Вы авторитарны! — получаю легкий поцелуй в кончик носа.
— Надменны! — поцелуй в лоб.
— Жестоки! — горячие быстрые губы Холодильника целуют уголки моих губ.
— Упрямы! — чувствую его дыхание своим дыханием.
— Ревнивы! — выкрикиваю я прежде, чем мой рот накрывает сумасшедший поцелуй, который заканчивается… очень быстро.
Холодильник почти отталкивает меня со словами:
— Не убедили! Стандартный набор руководителя среднего звена. Даже обидно!
— Мы с вами не про работу говорим, а про жизнь! — возмущаюсь я. — И прекратите меня целовать! Я ответила на все ваши вопросы!
— Не на все, — качает головой Холодильник.
— В любом случае, теперь моя очередь! — настаиваю я.
— Не утруждайтесь! — холодная усмешка искажает красивое лицо Холодильника. — У меня уже готовы ответы.
— Без вопросов?! — не понимаю его я.
— Давайте проверим, насколько хорошо я вас изучил, — подначивает Александр Юрьевич. — Первое: договор с Костровыми был в чистом виде финансовым, но с добавлением одного, не имеющего отношения к бизнесу пункта. Торжественно обещаю вам рассказать о нем завтра.
Подозрительно смотрю на его спокойное лицо.
— Второе: да, я был близок с Кристиной несколько раз и действительно подумывал над тем, чтобы сделать ей предложение. Красивая девушка, умна, образованна, воспитанна. Неплохая пара для человека, который еще никогда никого не любил. Пожимаю плечами равнодушно и краснею. Нет. У меня, конечно, такой вопрос был, но я бы его ни за что не задала!
— Третье: выходка Матвея по отношению к Кристине только сократила время до нашего разрыва, на который я был настроен.
И об этом не решилась бы спросить…
— Четвертое: у меня никаких близких отношений со Светланой никогда не было. Не скрою, я их планировал ровно до того дня, пока не зашел в этот холл вот уже почти семь месяцев назад. У меня не было ни одной женщины с того момента.
Почти паралич нижних конечностей, хотя меня никто не целует.
— Пятое: ни в каком другом качестве вы меня не интересуете, только в качестве жены.
Паралич прогрессирует, охватывая верхнюю часть тела.
— Шестое: вам ничего не кажется, не мерещится, не снится. Я не могу без вас… без тебя существовать. Сегодня я проснулся с мыслью, что ты — смысл моей жизни…
Гилберт Честертон
Букет из ста двадцати одной розы стоит в напольной вазе в моей гостиной, и единственная красная роза смотрит на меня страстно и проникновенно, чувственно напоминая мне о том, что было вчера поздно вечером в холле. To ли я брежу, то ли Холодильник по-своему объяснился мне в любви. Правда, он не сказал, что любит… Но он сказал, что я — смысл его жизни… Что же это, если не любовь? И что мне с ней теперь делать?
Подхожу к зеркалу: мои глаза живут отдельной от лица жизнью. Лицо бледное, щеки горят лихорадочным румянцем. Контрастно к бледности лица глаза светятся каким-то странным светом, глубоким и яростным.
— Что тебе нужно, Симонова-Райская? — спрашивают эти глаза, заглядывая в сердце и находя там растерянность, смятение и… томление. Недавно прочитанные стихи приходят на ум сами собой:
