Под игру на балалайке девочка из детской театральной студии читает стихотворение Саши Черного, к которому нарисовал иллюстрацию художник-инвалид Сашенька.
Аукцион Сашенькиных картин, который задорно, с огоньком проводят его счастливые родители, выручает раз в десять больше, чем запланировано. Впечатленный праздником, Сашенька неожиданно просит разрешения нарисовать мне в подарок картину.
— Конечно! — комок в горле еле дает проговорить следующие слова. — Буду с нетерпением ждать, Саша.
— Нет. Не надо долго ждать. Я хочу подарить сегодня, сейчас, — хватает мою руку хрупкой ножкой восьмилетний белокурый мальчик. — Я сейчас нарисую. Отец Сашеньки приносит все, что мальчику необходимо. Костик садится к роялю, а Борис Константинович Петровский берет в руки гитару. Под легкий мотив всем известной детской песенки на нежно-голубом листе пастельными мелками правая ножка Сашеньки сначала выводит нежный абрис девушки с высокой прической, потом ярко-красный мелок завершает портрет: у девушки появляется тело в форме сердца.
Радостный мальчик вручает мне рисунок. Обнимаю его и целую в худую щечку. Поднимаю глаза и вижу строгое просветленное лицо Холодильника и… слезы в глазах Прохора Васильевича, стоящего рядом с Хозяином. После праздника, воспользовавшись всеобщей суматохой. меня откровенно зажимает в углу возле барной стойки Захар Синицын.
— Вы — настоящее чудо, Ниночка! — жарко шепчет он моему правому уху. — Я могу договориться, чтобы вас взяли работать на телевидение. Такое маленькое агентство — не ваш уровень. Моя протекция дорогого сто… Видимо, он должен был сказать "стоит", но не успел. Сильные руки Прохора Васильевича перенесли тележурналиста Синицына на пару метров от меня, за кухонную дверь. Беспомощно оглядываюсь по сторонам: вижу довольного и подмигивающего мне Димку, успокаивающе улыбающуюся Павлу Борисовну, показывающего большой палец Костика и горящие бешенством глаза Холодильника.
В этой глубине карего взгляда не только бешенство, но и злость, раздражение и недовольство. Не поверите. Мной.
Холодильник резко разворачивается и уходит из кафе.
Как и куда делся журналист, увидеть не успеваю. Начинается традиционное празднование удачно реализованного проекта. Шампанское, фрукты и пироги Павла Денисовича: с грибами, с капустой, с рыбой, с ягодами. Мы все какие-то одухотворенные и по-детски счастливые.
Общее мнение высказывает Дарья Владиленовна:
— Это было не только оригинально, но и просто красиво. Это было так по- человечески, так по-доброму, что мне очень хочется не останавливаться и сделать для этого мальчика что-то еще. Спасибо всем вам! Вселенная начала отдавать вам долги, Ниночка! Вы столько доброго и красивого сделали, работая в нашем агентстве, что незапланированное, экспромтное желание Сашеньки нарисовать ваш портрет немедленно — вершина сегодняшнего праздника. За вас, Нина!
Сердце щемит от благодарности этой доброй пожилой женщине и всем моим друзьям в нашем агентстве.
Костик бежит к роялю, и мужчины стройным хором поют мне в подарок романс на стихи Вертинского.
Часа через два иду искать Прохора Васильевича, чтобы поблагодарить за помощь с Синицыным. Его нигде нет.
— Скорее всего, у Александра Юрьевича, — сообщает мне Павла Борисовна.
— Они в его кабинете почти час что-то решают.
Послушно сажусь в приемной и жду. Но терпение не мое достоинство. Через пять минут начинаю ходить туда-сюда и подслушивать под дверью. Из кабинета Холодильника выходит один из охранников агентства, вежливо здоровается и быстро уходит, неплотно прикрыв дверь. Подслушивание становится более эффективным. Хорошо, что в приемной нет Риммы Викторовны.
— Всего мужчин с именем Василий семь человек. Четверо работают в агентстве и сейчас. Все проверены. Не они, то есть не он. Двое работали раньше, уволились более трех лет назад. На курсе культурологов Василиев не было. Вообще во время студенчества ни с одним Василем не дружила. Отползаю от дверной щели и плюхаюсь на первый попавшийся стул. Здесь и находит меня Римма Викторовна.
— Нина! Тебе плохо? — пугается она и предлагает мне воды.
