Я встала с табуретки, сердце билось так яростно, что если бы я перерезала свою сонную артерию так же, как мы перерезали сонную артерию Дэнни... вся эта комната была бы залита кровью.
Входная дверь открылась, и вошел Оскар, оставляя дверь распахнутой позади него. Мне потребовалась секунда, чтобы узнать его, так как на нем уже не было костюма. Думаю, копы взяли его одежду, как сделали со мной и Виком.
Он потянулся назад и задвинул засов. А потом, когда его серые глаза были обращены на меня, клянусь, его внимание прорезалось сквозь тени, как призрак. Погружаясь в меня. Овладевая мной.
У меня перехватило дыхание, и я мне пришлось откинуться назад и сжать пальцы вокруг края столешницы, просто чтобы стоять прямо.
— Черт, они и тебя подвергли самому тщательному досмотру? — спросил Вик, и Оскар очень медленно повернул голову, чтобы посмотреть на своего босса.
Моего мужа. Его друга в течение долго времени. Так много, блять, всего. Мои глаза прошлись по телу Оскара, вбирая длинные, стройные черты, мириады татуировок на его обнаженных руках, над вырезом белой майки, в которую он был одет. Треники, которые были на нем, — они выглядели так, словно могли быть частью спортивной формы Прескотта — свисали так низко, что я почти могла разглядеть полоса чернил между нижней частью живота и поясом.
— Они знают слишком много всего, — сказал Оскар, снова поворачиваясь ко мне и очень, очень медленно передвигаясь по гостиной в сторону кухни.
Пока он шел, то взял наполовину пустую пачку сигарет и закурил одну сверху, щелкнув колесиком зажигалки и поджигая конец сигареты. К тому моменту, когда он дошел до меня, он сделал длинную затяжку, а затем выдохнул довольно белый дым в окружающую меня темноту.
Оскар тоже портит ее. Он грязно портит ее, и мне в нем нравилось все: то, как он отравляет воздух, то, что его взгляд — яд, а сердце — лед, его травма так глубока, что может проделать каньоны в его душе. Вот, что мне нравилось, — все это.
— Но недостаточно, чтобы удерживать меня, — наконец закончил Оскар, швыряя пачку сигарет на стол, а затем двумя пальцами убирая сигарету из своего резкого и опасного рта. Он уставился на меня, и я чувствовала, будто слышала биение его сердца. Его опознавательный запах корицы схватил меня за горло, этакий каламбур. — Нам нужно предпринять какие-то действия…и быстро.
— Ты знаешь, где Каллум? — спросила я, и Оскар замер намертво, как вампир, который забыл, как дышать.
Это было страшно лицезреть: смотреть, как кто-то превращается в статую из чернил, крови и дерьма.
— Нет, — мрачно выдохнул Оскар, и Вик вздохнул, потянувшись, чтобы взять сигарету из пальцев Оскара. Словно одна из хореографий Каллума, руки Оскара потянулись к моим бедрам. Через мгновение его дыхание шевелит мои волосы, а глаза закрылись сами собой. — Последний раз, когда я видел его, он был снаружи школы и погнался за кем-то.
— Черт, — процедила я, потому мне не понравилось сказанное. Совсем, блять, не понравилось. — За кем?
Оскар медленно и просто покачал головой, и я стиснула зубы от злости. Не на него. На себя. На Прескотт. На мир в целом. Каллум Парк должен быть в гребанном Джуллиарде или что-то вроде этого, а не гнаться за нацистом во время обстрела школы.
Посмотрим, вернуться ли остальные парни домой, Берни. Затем позвони Офелии. Заставь ее связать тебя с Максвеллом. Если Каллум у него или он знает, что с ним случилось, он тебе скажет. Он это сделает, потому что он — монстр, а монстры всегда узнают других монстров.
И их слабости.
Парни Хавок — моя сила, но еще они — моя слабость. Моя жизненная сила и моя погибель. Мой взлет и падение. Блять.
— Я беспокоился о тебе, — сказала Оскар, и язвительная фраза долетела до моих обнаженных губ, тех, которые казались чужими, потому что не были покрыты ярким тональным воском, блестящими драгоценными камнями краденого цвета, которые представляли столько разных вещей.
Это все — часть моих доспехов: помада, цвет, эти показные мнения. Потому что если я не готова сказать вам, какой оттенок помады на моих губах и почему — то уж тем более не стану отвечать на куда более навязчивые вопросы. «Кто ты?», «Чем занимаешься?», «Ради чего живешь?»… Нет, спасибо.
— Я тоже беспокоилась, — сказала я, у меня затрепетали ресницы, когда Оскар прикоснулась своими татуированными пальцами до моего лица, а потом быстро опустился своим ртом на мои губы, на вкус он был как мята и вода с огурцом.
Готова поспорить, что они дали ему это, чтобы смягчить его и заставить его почувствовать себя не совсем заключенным, а больше другом. Но такие люди, как мы, им не друзья. И им лучше бы помнить об этом.
Оскар слегка отстранился от меня, смотря прямо мне в глаза с близкого расстояния, как в физическом, так и в эмоциональных планах. Прямо сейчас, в данный момент, я знала, что он видел каждую частичку меня: и все плохое, и все хорошее.
— Нам нужно позвонить Офелии, — сказал Оскар, резко отворачивая голову, словно уровень близости между нами на кухне был для него перебором.
