– Потому, – откликнулся Равич. – Прильни ко мне, любимая, возвращенная мне после провалов в бездны сна, после бескрайних лунных полей ночи, ибо они предательски коварны – и сон, и ночь. Помнишь ли ты, как мы засыпали этой ночью, тесно прижавшись друг к дружке, мы были так близки, как только могут быть близки люди. Наши лица, наша кожа, наши мысли, наши вздохи соприкасались, мы сливались друг с другом – а потом между нами, просачиваясь, начал потихоньку залегать сон, серый, бесцветный, сперва несколько пятнышек, потом больше, больше, он коростой проказы ложился на наши мысли, вливался в кровь, по капле, по песчинке, из слепоты вселенского беспамятства он проникал в нас – и вдруг каждый из нас остался один, нас уносило куда-то, каждого своим течением, по неведомым темным каналам, на произвол неведомых сил и неисповедимых опасностей. Проснувшись, я увидел тебя. Ты спала. И ты была где-то совсем не здесь. Ты совершенно от меня отдалилась. Вообще обо мне не помнила, ты меня знать не знала. Ты была где-то в недосягаемости, куда мне путь заказан. – Он поцеловал ее руку. – О каком счастье любви может быть речь, когда каждую ночь во сне я вот так же тебя теряю?
– Но я же была рядом с тобой. В твоих объятиях.
– Ты была в неведомом царстве. Да, рядом со мной, но окажись ты на Сириусе – и то была бы ближе. Когда днем тебя нет, это ничего – про день мне все ясно. Но кому и что дано знать про ночь?
– Я была с тобой.
– Ты была не со мной. Ты лежала рядом, да. Но как знать, какой ты вернешься из этой обители сна, где нам все неподвластно? Станешь другой – и сама не заметишь.
– Так ведь и ты тоже.
– Да, и я тоже, – согласился Равич. – А теперь дай-ка мне стакан. А то пока я тут всякую чушь несу, ты напиваешься.
Она протянула ему стакан.
– Хорошо, что ты проснулся, Равич. Да будет благословенна луна. Без нее мы бы все еще спали, не помня друг друга. Или в кого-нибудь из нас, пользуясь нашей беззащитностью, проникло бы семя разлуки. Незримое, оно бы росло и росло, медленно, исподволь, покуда однажды не пробилось бы наружу.
Она тихо рассмеялась. Равич глянул на нее.
– Похоже, ты это все не слишком всерьез, да? – спросил он.
– Не слишком. А ты?
– Тоже нет. Но что-то во всем этом есть. Потому мы и не принимаем это всерьез. Тем и силен человек…
Она снова рассмеялась.
– А я вот нисколько не боюсь. Я доверяю телу. Нашим телам. Они лучше знают, что нам нужно, лучше, чем наши головы, куда по ночам бог весть что лезет.
Равич допил свой стакан.
– Пожалуй, – проронил он. – И то правда.
– А как насчет того, чтобы этой ночью вообще больше не спать?
Равич приподнял бутылку, глянул сквозь нее на серебристый лик ночи. Оставалась примерно треть.
– Не бог весть что, конечно, – вздохнул он. – Но попытаться можно.
И поставил бутылку на ночной столик у кровати. Потом повернулся и посмотрел на Жоан.
– Ты воплощение всех мужских желаний, и вдобавок еще одного, о котором мужчина даже не догадывается.
– Вот и хорошо, – согласилась она. – Теперь, Равич, каждую ночь будем просыпаться. Ночью ты совсем не такой, как днем.
– Лучше?
– Не такой. Ночью ты непредсказуем. Вообще непонятно, с какой стороны ты нагрянешь.
– А днем не так?
– Не всегда. Изредка.
– Ничего себе признание, – заметил Равич. – Пару недель назад ты бы мне такого не сказала.
– Нет. Я ведь тебя еще меньше знала, чем сейчас.
Он вскинул голову. Ни намека на подвох в ее глазах. Она действительно так думает и запросто выкладывает. Обидеть его или сказануть что-то особенное – нет, у нее такого и в мыслях нет.
– А что, начало неплохое, – сказал он.
– В каком смысле?
– Ну, через пару недель ты будешь знать меня еще лучше, и я буду уже не такой непредсказуемый.
– Совсем как я, – вставила Жоан и рассмеялась.
– Ты нет.
– Почему нет?
– Почему? Пятьдесят тысячелетий биологического развития – вот почему. Женщину любовь делает умней, а мужчина от нее теряет голову.
– А ты меня любишь?
– Да.
– Мог бы говорить это и почаще.
Она потянулась. Точь-в-точь как сытая кошка, подумал Равич. Как сытая кошка, уверенная, что добыча не уйдет.
– Иногда так бы тебя в окно и выбросил, – усмехнулся он.
– Так почему не выбросишь?
Он поднял на нее глаза.
– Ты бы смог?
Он не ответил. Она снова откинулась на подушку.
– Уничтожить кого-то, потому что любишь? Убить, потому что любишь до смерти?
Равич потянулся за бутылкой.
– Бог ты мой, – вздохнул он. – За что мне все это? Проснуться среди ночи, чтобы вот такое выслушивать?
– А что, разве не правда?
– Ну да. Для третьеразрядных поэтов и женщин, с которыми ничего подобного не происходит.
– Но и для тех, с кем происходит.
– Если угодно.
– Ты бы смог?
– Жоан, – сказал Равич, – хватит болтать ерунду. Подобные умственные игрища уже не для меня. Слишком много я убил людей. И как любитель, и как профессионал. И солдатом, и врачом. При таком опыте научаешься относиться к жизни и наплевательски, и уважительно, и с презрением, по-всякому. Кто много убивал, из-за любви убивать не станет. Это делает смерть смешной, даже мелкой. А смерть смешной не бывает. И мелкой тоже. И вообще: при чем тут женщины? Смерть – дело мужское.
