В отличие от Верньо, Эли Гюаде, запальчивый, гневный и раздражительный, был человеком действия. Искренно ненавидевший своих врагов, стремившийся причинить им как можно больше зла, он считался одним из наиболее опасных лидеров Жиронды.
Незаурядными ораторскими способностями обладали также бордосец Жансоне и провансалец Инар.
Несколько особняком среди жирондистов стоял математик и философ, член Парижской и Петербургской академий наук, бывший маркиз Кондорсе. Последний представитель блестящей плеяды энциклопедистов, он знал еще Вольтера, Даламбера, Дидро и сотрудничал с ними. В Законодательном собрании он должен был сблизиться с жирондистами, преклонявшимися перед философией XVIII века, и действительно сблизился с ними. Плохой оратор, он почти не выступал с трибуны, но помогал жирондистам своим умом и познаниями, став, как и Бриссо, идеологом группы.
Таковы были те люди, которые страстно стремились к главенству в Собрании. Вскоре они нашли дорогу к успеху. Этой дорогой стала проповедь войны.
Угроза войны давно уже преследовала Францию.
Монархи Европы с ненавистью взирали на победы революции, и не только потому, что в беду попал их коронованный собрат. Все они боялись революционной заразы.
- Мы не должны принести добродетельного короля в жертву варварам, говорила русская императрица Екатерина II. - Ослабление монархической власти во Франции подвергает опасности все другие монархии...
В августе 1791 года в замке Пильниц в Саксонии, между австрийским императором и прусским королем была подписана декларация о совместных действиях, превратившаяся затем в военный союз.
Поход реакционной Европы против революционной Франции ставился в порядок дня.
Весь вопрос заключался в том, кто начнет войну и когда она будет объявлена.
Жирондисты, своим красноречием увлекшие за собой Ассамблею, считали, что начинать войну должна Франция, и начинать как можно скорее.
20 октября Бриссо произнес первую речь в защиту войны.
Он доказывал, что Франции нечего трепетать перед феодальной Европой. Монархи, уверял он, не идут и не пойдут дальше угроз, поскольку страшатся французского патриотизма и ненадежности собственных народов.
- Заговорим, наконец, языком свободной нации! - призывал оратор. Пора показать миру, на что способны освобожденные французы!..
В Собрании, в печати, в демократических клубах Верньо, Гюаде и другие на разные лады твердили одно и то же:
- Война необходима, чтобы закрепить революцию!.. Война - это национальное благодеяние!.. Война освободит Европу и навсегда покончит с тиранами!..
Подобные речи звучали столь патриотично, что увлекали народ.
Между тем Бриссо и его единомышленники были крайне далеки от опьянения лозунгами, которые они упорно внушали народу. Высокие идеи рождались вполне земными страстями.
Лидеры крупной торгово-промышленной буржуазии, жирондисты прежде всего думали о новых рынках сырья и сбыта. Крича о европейском пожаре, они стремились к экономическому господству в Европе. Кроме того, они старались отвлечь народ от мыслей о лишениях и нужде: внешняя война должна была вывести буржуазию из внутренних затруднений. Народ же, соответствующим образом обработанный, мог стать, по их мнению, подсобной силой в их честолюбивых комбинациях.
Жирондисты знали, что и двор мечтает о войне.
После неудавшегося бегства король и королева все ставки делали на вооруженный конфликт. Если вспыхнет война, полагал Людовик, совершенно не важно, чем она кончится. Будет война успешной - король, опираясь на генералитет и послушный офицерский состав, быстро расправится с революцией; будет война неудачной - он добьется того же, опираясь на штыки интервентов!
И вот, поняв это, лидеры Жиронды стали искать сближения с двором. В случае успешного сговора, они, уже господствовавшие в Собрании, наверняка получили бы и министерские портфели!..
Но вдруг на пути у этих размечтавшихся господ оказалось непредвиденное препятствие.
Против Бриссо встал Робеспьер.
Неподкупный вернулся в столицу 28 ноября и тут же поспешил в Якобинский клуб.
Якобинцы с восторгом встретили своего вождя.
Но овации никогда его не опьяняли. Он присматривается к тому, что происходит вокруг. Что это? Повсюду бряцают оружием... Сабли!.. Пушки!.. Знамена!.. Победы!..
Робеспьер долго прислушивался к речам жирондистов, прежде чем принял решение. Вначале он был удивлен. Потом удивление сменилось гневом. Человек редкой проницательности, он все понял.
И вдруг среди гула воинственных восторгов и победных прогнозов раздался его холодный, спокойный голос:
- Я не собираюсь ни подлаживаться к чьим-то настроениям или к так называемому "общественному мнению", ни льстить государственной власти. Не ждите от меня и проповеди малодушной слабости - я тоже хочу войны, но войны такой, которую требуют интересы нации: обуздаем сначала наших внутренних врагов, а уж затем пойдем против врагов внешних, если они всё еще будут нам угрожать...
Этими словами, выплеснутыми, подобно ушату ледяной воды, на разгоряченные головы, Неподкупный начал свою долгую и упорную борьбу против Жиронды.
