– Нет, он всегда запирал, когда мы работали. Дома не запирал, а на работе запирал. Он же там был небожитель. А небожителя не должны заставать врасплох. Или не знаю. Но он запирался не только со мной, с мужчинами тоже.
– Да, я помню. Так он тогда мог и не понимать, что тебя насилует?..
– Он и не понимал. Он у себя в колхозе на сеновале привык, что если Дунька не верещит, не царапается, значит, она согласна.
– А по-вашему, по-американски требуется нотариально заверенное согласие на каждую фрикцию?
– Не надо окарикатуривать, это не повод для смеха.
– Какой может быть смех, когда речь о святом. А после этого между вами что-то было?
– Ну, конечно. Он для нас квартирку снял на Зверинской. Мы там встречались до самого моего увольнения.
– И всякий раз это было насилие?
– Вы, мужики, смотрите ужасно примитивно. Вы думаете, существует только физическое насилие. А можно насиловать авторитетом, возрастом, чувством жалости, вины…
– Красотой, щедростью, остроумием, славой…
– Не надо окарикатуривать.
– Я бы рад окарикатурить, да некуда. Меня, оказывается, тоже всю жизнь насиловали.
– Смейся, смейся… Когда я подала ему заявление, он тоже не мог понять, чем я недовольна. Сплетничают, значит, завидуют, про него еще больше сплетничают. Он же и ребенка мне предлагал оставить… Для него это была бы только лишняя слава, а для меня лишнее унижение. Но он до конца не мог поверить, что я ухожу всерьез. Как, от него, от гения, от лауреата!.. От хозяина! О ком все бабы мечтают!.. Когда безработица надвинулась!
Ее чуточку раскосенькие мохнатые глазки под рыжей челкой мстительно прищурились, а в голосе зазвучало торжество.
