или в наркозе, или без сознанья.
Уйти, как провалиться в душный снег, —
без памяти, без голоса, без знака.
Не надо мне поблажки забытья,
ни снисхождения, ни облегченья.
Не скрою – я всегда страшусь мученья,
но более страшусь незнанья я.
Дай, Господи, мне мужества посметь,
дай страшную, трагическую радость, —
зови, как хочешь – карой иль наградой, —
в сознаньи полном честно встретить смерть.
Я не хочу лететь в конце пути,
словно слепец, не видящий ступеней,
смешно и жалко. Только постепенно
уверенно хочу по ним сойти.
Хочу узнать, кто производит вычет
меня из мира. Что там – тьма иль свет,
хочу следить все грани, все различья
меж тем, что было жизнь, и тем, что будет смерть.
И, может быть, в минуты расставанья,
В слабеющем дыханьи бытия —
И цель, и боль, и смысл существованья
с последним вздохом распознаю я.
Я преклоняюсь перед твоею высотой, но всем сердцем уповаю, что Господь, в которого я не верю, отказал в его просьбе прелестному ребенку, просящему о том, о чем он не имеет ни малейшего представления. Я уже много лет пытаюсь внушить себе, что ты умерла без мук – во сне, в наркозе или без сознанья, – иначе бы я не мог жить.
В моей любви к тебе есть и еще одна утешительная сторона: я никогда не видел тебя живой.
По всему бескрайнему пересохшему болоту там-сям валялись окоченевшие дохлые коровы всеми четырьмя копытами вверх, на них изливались большие фиолетовые кляксы, тут же съедавшие их, подобно кислоте. И, проснувшись, Олег первым делом подумал: а какие же, интересно, сны видел Обломов?
«Вот и про Обломова мы, оказывается, ничего не знали… И как прожила свою жизнь Галка, я тоже понятия не имею.
Теперь уж и не узнаю. Но так хочется еще раз услышать их голоса перед вечной разлукой…»
В приемной Обломова на месте давно куда-то канувшей секретарши сидела счастливая раскрасневшаяся Галка, но вместо канцелярского стола перед нею гудела пламенем чистенькая кухонная плита, на которой клубилась паром большая сверкающая кастрюля.
– Заходи, заходи, – приветливо помахала она рукой на дверь, – Володя тебя ждет. Не уходи потом, я вам сейчас отварную осетрину подам, Володе нельзя жареное. Да и тебе лучше не надо.
Склонив над своим императорским столом белоснежный парик с буклями, Обломов что-то писал гусиным пером, досадливо отмахиваясь свободной рукой. На нем был расшитый не то кафтан, не то камзол.
