Троллейбус тронулся. Олег сделал несколько нелепых скачков на одной ноге и успел извернуться, чтобы не грохнуться затылком, и – ладони весело зачертили по ледяной кашице. Хоровой вопль на остановке он услышал как сквозь глубокую рассеянность, – только через несколько дней вспомнил, что слышал его, – он был собран, как горнолыжник.
Троллейбус остановился. Олега окружили люди, возможно, спасшие ему жизнь, что-то говорили, возмущались, кто-то вкладывал ему в руку портфель. Олег механически старался благодарить так, словно речь шла о заурядной любезности.
Зашел в уличную уборную, желтым мраморным обмылком отмыл портфель и руки. Осмотрел себя – легко отделался, всего лишь ссадиной на запястье. И не испачкался особо, только манжеты на куртке затерлись.
Он был сосредоточенно-спокоен, даже расчетлив, – и вдруг вздрогнул: ведь еще бы немного, один хороший удар головой – и проблема Легара могла остаться нерешенной. Это так напугало его, что он разом пришел в чувство. Нет, пора кончать, так можно дошутиться!
Сосредоточенно-решительный, он зашагал по намокшим опилкам к выходу, в нетерпении поскорее приняться за что-то, – вдруг показалось, что писсуары вдоль стены вопиют к небу широко разинутыми обезьяньими ртами. Войдя в троллейбус, нащупал в кармане пятак и сосредоточенно-решительно опустил его в кассу. Оказалось, это был полтинник.
Не стал даже и пробовать собирать сдачу – выставлять себя дураком. Только невольно поглядывал на свой полтинник, еще не скатившийся в нутро крашеного ящика. Вместо Олега собирал сдачу алкаш, кругленький, словно мальчик-толстячок, только лиловые разводы румянца были иного свойства да пальто затерлось, как олеговские манжеты. Но пальцы были черные по-рабочему, как у того парня в растянутом свитере, – это сразу царапнуло по сердцу. Алкаш был из тех, кто старается свой вид компенсировать необыкновенной предупредительностью:
– Не опухкайте, пожалухта. Хпахибо, хпахибо, – у него не хватало двух передних зубов.
– Не опускал ничего, а сдачу собирает! – громко сказал разоблачающий женский голос.
– Как не опухкал – я опухкал.
Олег машинально прислушивался к перебранке в силу одного из обретенных в счетоводстве условных рефлексов, жертвой которого и пал парень в растянутом свитере: Олег выискивал хулиганство, чтобы его пресечь. Женщина верещала скандально, как торговка, алкаш жал на благородное недоумение.
– Вы ничего не опускали – я следила за вами с самого начала! Выходите из троллейбуса!
Алкаш (грозно):
– Мне выходить из троллейбуха?
– Да, вам.
Еще грознее:
– Ну хорошо! Я выйду!
Олега передернуло: чем бедняга утешается – сдается с грозным видом.
– Я опустил за него! Видите, мой полтинник! – настоящей уверенности в его голосе не было – одна петушистость.
– Поняли? – среагировал алкаш. – Вот, мой друг опухтил, а я хобираю, вот!
Стоявший перед Олегом статный брюнет в светлокоричневой дубленке, но без шапки насмешливо оглянулся на него, на миг они замерли и – изобразив радостное изумление – поспешно сунули друг другу руки и внезапно напряглись, сцепившись, будто мерялись силой, – троллейбус тормознул, и нужно было срочно образовать жесткую систему на четырех ногах.
Это был Боярский.
– Может, выйдем, поговорим?
Алкаш понял эти слова совершенно превратно и грозно предупредил Боярского:
– Вы к моему другу лучше не прихтавайте, точно говорю: не прихтавайте!
– Все в порядке, – улыбнулся ему Олег. – Будь здоров! Смотри, сдачу всю собери!
– Не бехпокойхя, хоберу!
– Ну и дружки у тебя, – усмехнулся Грузо (он снова вернулся к подбритым усикам) и докончил уже на тротуаре: – Занимаешься частной благотворительностью?
– Да нет, просто жалко стало. Ты видел, какие у него руки?
– А что? Пару раз за зубило подержался? Ты все изображаешь кающегося дворянина?
– А ты торгаша? Дубленкой обзавелся…
– Этот твой несчастненький – ты спроси, где его мать, где дети… Тебя твоя святая русская литература научила сострадать босым труженикам, хотя сегодня всех обуть раз плюнуть. Но твои пророки учили только сострадать, а не работать.
– Может, зайдем, обмоем встречу? – как раз проходили мимо шашлычной.
Официант – курчавый брюнет в золотых очках на орлином носу, на вид куда более ученый, чем Олег, и менее кавказец, чем Боярский, говорил, тем не менее, с сильным акцентом:
– Есть ба`стурма, ша`шлик – но куши́ть можно́о черэ`з соро́к ми́нут.
– А нам надо па`бистрее, да`рагой, – спокойно улыбнувшись, сказал Боярский, без церемоний осматривая брюнета с головы до ног.
– Ну, я попробую тогда, потороплю, – в неожиданном смущении брюнет даже растерял кавказский акцент.
Черт возьми, неужто и вправду уверенность может двигать горами, если иметь ее с горчичное зерно?
Боярский только пригубил, а Олег сразу засадил по старой памяти. Грузо, кажется, что-то почувствовал.
– Ты чего кислый – у Обломова ведь работаешь.
– Да, счетоводом.
– И что? Ты же все равно в большом деле участвуешь? Развиваешь русскую науку.
– Ты меня с Моховым не путаешь, Котинька?
