Хассан отметил, что за прошедшее лето профессор явно стал испытывать некоторую склонность к моде. Он отпустил бачки, монашеское обрамление тонзуры явно прибавило в длине, и он был в джинсах с широким кожаным поясом под твидовым пиджаком.
– Я вам все расскажу, – начал Хассан, испытывая неловкость при мысли, что Ростов, конечно, действовал бы более тонко, – но я должен взять с вас слово, что все рассказанное не пойдет дальше никуда.
– Договорились.
– Дикштейн – израильский шпион.
Эшфорд прищурился, но промолчал. Хассан двинулся дальше.
– Сионисты планируют создать ядерную бомбу, но у них нет плутония. Они хотят тайным образом раздобыть уран, загрузить его в свой реактор и получить плутоний. Задача Дикштейна – украсть этот уран, а моя – найти его и остановить. И я хочу, чтобы вы помогли мне.
Уставившись в свой стакан, Эшфорд одним глотком выпил шерри.
– Касательно этой темы есть два вопроса, – сказал он, и Хассан понял, что Эшфорд пытается рассматривать его рассказ, как чисто интеллектуальную проблему, типичная защита перепуганного ученого. – Первая заключается в том, могу ли я помочь вам или нет, а вторая – должен ли я это делать. Последнее, я думаю, доминирует, во всяком случае, с моральной точки зрения.
«Взять бы тебя за глотку и потрясти, – подумал Хассан. – Может быть, так я сделал бы, во всяком случае, фигурально». Вслух же он сказал:
– Конечно, вы должны. Вы же верите в наше дело.
– Все не так просто. Я вынужден вмешиваться в конфликт между двумя людьми, которых я считаю своими друзьями.
– Но прав из них только один.
– Поэтому я и должен помогать тому, кто прав – и предать того, кто ошибается?
– Конечно.
– Тут не может быть «конечно»… Что вы собираетесь делать, если и когда вы найдете Дикштейна?
– Я работаю в египетской разведке, профессор. Но моя преданность – и, не сомневаюсь, ваша тоже – принадлежит Палестине.
Эшфорд отказался заглатывать наживку.
– Продолжайте, – бесстрастно кивнул он.
– Я должен точно выяснить, где и когда Дикштейн собирается похитить уран. – Хассан замялся. – А федаины окажутся на месте раньше Дикштейна и сами захватят уран.
У Эшфорда вспыхнули глаза.
– Господи. Просто потрясающе.
Я его уже почти уговорил, подумал Хассан. Он и испуган, и возбужден.
– Вам нетрудно испытывать симпатии к Палестине, сидя тут в Оксфорде, читая лекции и посещая митинги. Но тем из нас, кто борется за свою страну, гораздо труднее. И я у вас с просьбой, чтобы вы сделали что-то конкретное в поддержку ваших убеждений, дабы убедились, что ваши идеалы что-то значат для вас – или нет. Именно на этом пути и вы, и я должны убедиться, что дело арабов для вас нечто большее, чем просто романтическое увлечение. Это испытание, профессор.
– Может, вы и правы, – сказал Эшфорд.
И Хассан подумал: я сломал тебя.
Сузи решила, наконец, сказать отцу, что полюбила Ната Дикштейна.
Сначала она не могла поверить самой себе, что это в самом деле произошло. Те несколько дней, что они провели вместе в Лондоне, были какими-то сумасшедшими, наполненными любовью и счастьем, но несколько погодя она сообразила, что все эти чувства могут быть преходящи. Так что она решила не торопиться с выводами. Она будет вести себя совершенно нормально и посмотрит, как будут складываться обстоятельства.
Но происшествие в Сингапуре заставило ее изменить свои взгляды. Двое из стюардов в салоне были геями, которые, как обычно, расположились в одной из двух комнат номера гостиницы, отводившегося экипажу; в другой комнате все собрались на вечеринку. В ее ходе второй пилот стал волочиться за Сузи. Это был спокойный улыбчивый блондин с несколько странным чувством юмора. Стюардессы относились к нему не без симпатии. Раньше Сузи, особо не раздумывая, оказалась бы с ним в постели. Но она решительно сказала ему «нет», изумив всю команду. Вспоминая потом происшедшее, она решила, что больше не хочет, чтобы ее укладывали в койку. Ей было неприятно даже думать об этом. Она хотела быть лишь с Натаниелем. Это было словно… словно напоминающее тот день, когда пять лет назад вышел второй альбом «Битлов», и она выкинула целую кучу пластинок Элвиса, Роби Орбисона и братьев Эверли, поняв, что не хочет больше их слушать, они не доставляют ей удовольствия, старые знакомые мелодии, которые она слушала раз за разом, а теперь ей нужна музыка более высокого порядка. Вот и сейчас с ней случилось нечто подобное – и больше того.
Письмо Дикштейна потрясло ее. Оно было написано Бог знает когда и опущено в аэропорту Орли в Париже. Своим мелким аккуратным почерком со смешными завитушками он изливал свое сердце с предельной откровенностью, которая поразила ее тем более, что исходила от нормального сдержанного человека. Она плакала над этими строками.
Она обдумала, как сможет все объяснить отцу.
