Она почувствовала, как в животе запорхали легкие бабочки возбуждения, смешанного с любопытством. Кто же он такой на самом деле? Кокни-израильтянин; сорокалетний подросток; тощий, но сильный, как лошадь; немного робкий и неловкий внешне, но внутри угадывался стальной стержень. Интересно, каков он в постели?
Суза забралась под одеяло, растроганная тем, что он предпочитает заниматься любовью в темноте. Нат лег рядом и поцеловал ее, на этот раз нежно. Она обняла его худощавое, крепкое тело и приоткрыла рот навстречу его поцелуям. Помедлив, он отозвался, и стало понятно, что он уже позабыл – или никогда и не знал, – как это делается.
Нат нежно касался ее кончиками пальцев, словно исследователь; нащупав упругий сосок, удивленно выдохнул. В его ласках не было небрежной уверенности, свойственной ее бывшим любовникам, – он вел себя как… как девственник. Эта мысль позабавила ее, и она улыбнулась в темноте.
– Какая у тебя красивая грудь, – сказал он.
– У тебя тоже, – ответила она, гладя его ладонью.
Волшебство проникало в каждую клеточку тела, и она полностью погрузилась в ощущения, прикасаясь к его шероховатой коже, вдыхая слабый мужской запах.
Внезапно, без всякой видимой причины в нем произошла перемена. Сперва она подумала, что ей показалось, – он продолжал ласкать ее, но теперь уже чисто механически, явно думая о чем-то другом.
Суза уже решила заговорить об этом, как вдруг он отстранился от нее и сказал:
– Я не могу.
Она испугалась, но не за себя –
Она обняла его крепко, отчаянно.
– Только не уходи, пожалуйста!
– Я не уйду.
Суза хотела было включить свет и посмотреть ему в глаза, но поняла, что сейчас не время. Она прижалась щекой к его груди.
– Ты женат?
– Нет.
Она легонько лизнула его шею.
– Может, ты испытываешь чувство вины? Например, из-за того, что я – наполовину арабка?
– Вряд ли.
– Или из-за того, что я – дочь Эйлы Эшфорд? Ты ведь любил ее, правда?
– Откуда ты знаешь?
– Я заметила, как ты о ней говорил.
– А… Нет, никакой особой вины я не чувствую. Хотя кто знает, доктор…
– М-м-м…
Он постепенно вылезает из своей раковины, подумала она, целуя его грудь.
– Можно один вопрос?
– Давай.
– Когда ты последний раз занимался любовью?
– В сорок четвертом.
– Не может быть! – воскликнула она с неподдельным изумлением.
– Это первая глупость, которую ты сморозила.
– Я… Да, ты прав, прости. – Она помедлила. – Но почему?
Он вздохнул.
– Я… я не могу об этом говорить.
– Но ты должен!
Суза протянула руку и включила прикроватную лампу. Дикштейн закрыл глаза, защищаясь от яркого света.
– Слушай, – сказала она, приподнимаясь на локте, – мы оба – взрослые люди, на дворе шестидесятые: нет никаких запретов, никаких ограничений, можно пробовать все, что ты хочешь.
– Дело не в этом. – Его глаза все еще были закрыты.
– И не надо замалчивать свои проблемы: если ты боишься, или тебе противно, или тебя возбуждает что-то конкретное, просто скажи! Нат, я ведь впервые в жизни призналась в любви! Поговори со мной, пожалуйста!
Воцарилось долгое молчание. Он лежал неподвижно, не открывая глаз. Наконец он произнес:
– Я не знал, где мы находились – и до сих пор не знаю. Меня привезли туда в фургоне для скота; тогда я еще не умел различать страны по ландшафту. Это был лагерь особого назначения – центр медицинских исследований. Пленники специально отбирались из других лагерей: молодые, здоровые евреи.
Условия там оказались получше, чем в первом лагере: нам давали еду, сигареты, одеяла; никто не крал, не устраивал драку. Сперва я подумал, что мне крупно повезло. У нас брали кучу всяких анализов: кровь, моча, подуйте в трубочку, поймайте мячик, прочитайте буквы на карточке – как в больнице. А потом начались эксперименты.
Я до сих пор не понимаю, был ли во всем этом хоть какой-то смысл. Если бы такие опыты ставили над животными, я бы понял – научный интерес, жажда открытий. С другой стороны, может, они просто сошли с ума? Кто знает…
Дикштейн сглотнул и умолк, нервничая все больше.
– Расскажи мне все как есть, – шепнула Суза.
Он был бледен как смерть и все еще не открывал глаз.
– Меня отвели в лабораторию. По пути стражники подмигивали и подталкивали меня локтями, повторяя, что я
Суза провела рукой по его бедрам и поняла, что он возбужден. Только теперь ей стало понятно почему. Она принялась ласкать его, нежно и бережно, ожидая продолжения.
