В больницу приехали быстро. Санитары унесли носилки; им велели подождать. Внезапно суета стихла, оставалось лишь волноваться. Тюрин взглянул на простенькие электрические часы на стене и поразился тому, что еще нет полуночи. Казалось, прошло несколько часов с тех пор, как они вышли из паба.
Наконец после долгого ожидания к ним вышел доктор.
– Сломана нога и небольшая кровопотеря. – Врач выглядел очень усталым. – В его организме слишком много алкоголя – это, конечно, минус. Но он молод, здоров и силен, так что выправится. Нога заживет через несколько недель.
Тюрина охватило облегчение.
– Наше судно отплывает завтра.
– Ну, он точно останется здесь, – сказал доктор. – Где ваш капитан?
– Я послал за ним.
– Хорошо. – Доктор повернулся и ушел.
Капитан прибыл одновременно с полицией. Он заговорил со старпомом на шведском, пока молоденький сержант снимал путаные показания Тюрина.
Капитан подошел к Тюрину.
– Вы спасли Ларса, – сказал он.
– Я попытался его оттащить, но он упал, похоже, был слишком пьян.
– Хорст сказал, что вы временно списаны на берег.
– Да, сэр.
– Вы ведь квалифицированный радист?
– Да, сэр.
– Бедному Ларсу нужна замена. Сможете отплыть с нами завтра?
– Я отстраняю тебя от дела, – сказал Пьер Борг.
Дикштейн побелел и уставился на шефа.
– Вернешься в Тель-Авив и будешь руководить операцией из офиса.
– Да пошел ты!
Они стояли на берегу Цюрихского озера. Разноцветные паруса многочисленных яхт весело полоскались на швейцарском солнышке.
– Нат, не спорь, бесполезно.
– Вот именно, Пьер, спорить бесполезно. Я остаюсь в деле. Точка.
– Я тебе приказываю!
– А я тебе говорю – иди на!..
– Послушай… – Борг сделал глубокий вдох. – Твой план готов. Ты допустил единственную оплошность – позволил себя засечь, и теперь по твоему следу идет враг. Работу можешь продолжать, только уйди в тень.
– Нет. Операция предстоит очень сложная, в ней слишком много переменных – тут не получится нажимать на кнопочки, сидя в кресле. Я должен сам во всем участвовать, чтобы иметь возможность быстро принимать решения. – Дикштейн умолк и задумался. А и правда – почему ему так важно все сделать самому? Неужели он считает, что никто, кроме него, не способен провернуть это дело? Или ему просто хочется славы?
Борг словно прочитал его мысли.
– Нат, не пытайся геройствовать, это глупо. Ты профессионал, а значит, подчиняешься приказам.
Дикштейн покачал головой.
– Забыл, как евреи относятся к людям, которые «просто выполняют приказ»?
– Ну да, ты был в концлагере – и что теперь? Думаешь, это дает тебе право делать все, что в голову взбредет?!
Дикштейн развел руками.
– Ты можешь меня остановить, перекрыть снабжение, отрезать… но тогда ты не получишь уран, потому что я не стану никого посвящать в свой план.
Борг пристально посмотрел на него.
– Ах ты сволочь…
Дикштейн наблюдал за выражением лица шефа. Однажды он стал свидетелем неловкой сцены: Борг поскандалил со своим сыном-подростком, пытаясь объяснить ему, что ходить на марши мира – значит предавать отца, мать, страну и Господа. Дэн спокойно слушал его, замкнувшись в угрюмом молчании, пока Борг не захлебнулся в бессвязной ярости. Мальчик, как и Дикштейн, не позволял на себя давить, а Борг не умел справляться с такими людьми.
Теперь шеф должен побагроветь и завизжать… Внезапно Дикштейн понял, что этого не случится: как ни странно, Борг оставался спокойным, а на его лице проступила злобная усмешка.
– Я подозреваю, что ты спишь с агентом противника.
У Дикштейна перехватило дыхание. Этого он никак не ожидал. Его захлестнуло иррациональное чувство вины, как подростка, застуканного за онанизмом: смущение, стыд и ощущение чего-то непоправимо испорченного. Суза была частью его личной жизни, а Борг вытащил ее наружу, на всеобщее обозрение: гляньте-ка, что Нат вытворяет!
– Нет, – произнес он бесцветным тоном.
– Я напомню тебе основные моменты. Итак: она арабка; у отца проарабские взгляды; благодаря работе девушка путешествует по всему миру и имеет возможность контактировать с агентами; и наконец, Ясиф Хасан, засекший тебя в Люксембурге, – друг семьи.
Дикштейн повернулся к Боргу и с холодной яростью взглянул ему в глаза, чувство вины сменилось негодованием.
– И всё?
– Что значит «и всё»? Да ты бы сам пристрелил любого на основании этих улик!
– Не тех, кого я знаю лично.
– Она уже выведала что-нибудь?
– Нет! – крикнул Дикштейн.
– Ты злишься, потому что допустил ошибку.
Дикштейн отвернулся, глядя на озеро и пытаясь успокоиться: негоже ему поддаваться приступам гнева, как Боргу. Помолчав, он ответил:
– Да, я злюсь, потому что допустил ошибку. Надо было сразу рассказать тебе о ней. Я понимаю, как это выглядит со стороны…
– «Выглядит»?! Ты хочешь сказать, что веришь в ее невиновность?!
– А ты связывался с Каиром? Проверил ее?
Борг фальшиво хохотнул.
– Ты так говоришь, как будто я руковожу египетской разведкой! Я не могу просто взять и позвонить им: ребята, поищите-ка мне досье, а я пока повишу на линии.
– У тебя есть хороший двойной агент в Каире.
– Какой же он хороший, если все про него знают?
