С меня как рукой сняло всю апатию; я бросился за ней и слышал, как стучит за моей спиной Полушкин. Мы поскидали рубашки и брюки буквально на ходу, и оба, как по команде, бросились за ней в воду. Вода оказалась обжигающей: здесь в заливчике били родники, и даже теплый день не смог нагреть эту воду.
Нина с двух метров повернула к берегу и крикнула нам:
- Назад! Холодно!..
- Ничего!
Я был в каком-то упоении и не брассом плыл, а, казалось, летел ласточкой. Вдруг сбоку я услышал сильные удары по воде.
Я оглянулся и увидел сквозь водяную пелену плывущего Полушкина. Он так усердно работал руками и ногами, что вокруг него шумели настоящие буруны. Я усилил темп; от стремительных гребков я сильно выпрыгивал над водой. Но частый стук ног неотступно шел где-то сбоку. Тогда я, не доходя до берега, чтобы не дать ему отдохнуть, повернул и пошел обратно. Он также повернул, но вскоре отчаянный стук стал затихать. Наконец Полушкин отстал и вышел на берег, покачиваясь. Лицо его было бледным, без единой кровинки. Нина с любопытством наблюдала за ним, и в глазах ее все еще поблескивал вызов. Мы оделись.
- Ну как, опять бежим? - весело спросила Нина.
- Бежим, - зло ответил Полушкин.
И опять за моей спиной тяжело стучали его каблуки.
Сактыма поставил на стол весь противень медвежатины и огромную глиняную корчагу медовухи. Мы сели вокруг противня здесь же под навесом. Сактыма налил медовуху в большие алюминиевые кружки, и пир начался. Медовуха была прохладная, терпкая, мясо сочное, духовитое.
- Хороший был медведь... Вкусно! - похвалил я.
И сразу на меня полетело со всех сторон:
- Сондо, нельзя! - строго сказал Сактыма.
- Сондо, сондо! - осуждающе покачали головами старуха и хозяйка.
- Что это значит?
- Грешно про медведя говорить, - пряча улыбку в кружку, перевела мне Нина.
- Так нельзя говори, - разъяснил мне Сактыма. - Тебе получается радуйся немножко. Дух медведя ходи тут, там, слушай - нехорошо! Обидится. Охотиться мешать будет.
- Тогда выпьем за здоровье духа!
- За дух можно, - согласился Сактыма.
Нина залилась неожиданно громким смехом. Полушкин вздрогнул и опасливо покосился на нее.
Сактыма налил еще по кружке, мы выпили залпом. На щеках Полушкина выступил крупными резкими пятнами румянец. Он потянулся к лежащему на столе кисету с табаком.
- Кури тебе, - одобрительно заметил Сактыма, подвигая кисет.
Полушкин начал скручивать цигарку, и было заметно, как мелко дрожали его руки.
Я видел, как Нина пристально смотрела на его пальцы, но в ее взгляде не промелькнуло и тени жалости; наоборот, выражение лица ее было подзадоривающим и как бы говорило: "Ну-ка, ну-ка, покажи, на что ты еще способен..." Мы встретились с ней взглядами и в одно мгновение поняли, что следим за ним, как заговорщики. И я удивился тому, что это нисколько не смущало нас; мне вдруг захотелось обнять ее, поднять, как ребенка, на руки и закружить, заласкать... Кажется, я тяжело и сильно вздохнул и спросил:
- Может быть, еще выпьем?
- Сактыма, налей еще! - крикнула она с какой-то отчаянной веселостью.
Сактыма начал наливать в кружки, но хозяйка со старухой отказались и вышли из-за стола. Мы остались вчетвером. Пламя, освещавшее навес, сникло, и теперь из открытого печного жерла вымахивал неровный тревожный свет, и по жердевому настилу, по столу, по нашим лицам плясали иссиня-багровые пятна... Вся наша застолица с огромным железным противнем, на котором кусками лежало спекшееся мясо, высокая аляповатая глиняная корчага с мутноватой медовухой, жердевой навес над нами, с которого свешивались сохнувшие медвежьи лапы, и, наконец, наши ссутулившиеся темные силуэты, похожие на тени заговорщиков, - все это приобретало какой-то мрачный, первобытный колорит.
После третьей кружки в голове моей зашумело, словно в дубняке на ветру. Полушкин осмелел, стукнул кружкой о противень и громко заговорил:
- Кое-кто, очевидно, раздосадован моим присутствием. Ну как же, я неучтив, неделикатен! Я слишком определенен или, как теперь модно выражаться, - критичен. Ну и что ж? Я не привык срезать острые углы, прятаться за чужую спину и уходить в деликатные формы выражения. Таков уж я и в деле и в... - он запнулся, кашлянул и тихо произнес: - ...и в личной жизни. А потому я и приехал сюда. Сактыма, налей еще этого древнего соку!
- А может, хватит, - сказал я.
Полушкин резко подался ко мне:
- Вы за меня беспокоитесь? Или за нее? - Он кивнул в сторону Нины.
- Сактыма, наливай! - сердито приказала Нина замешкавшемуся удэгейцу.
Сактыма налил. Мы выпили, но Нина не притронулась к своей кружке. Она с вызовом посмотрела на нас и сказала повелительно:
- А теперь и мою.
Я потянулся к ее кружке, но Полушкин с лихорадочной поспешностью перехватил ее, расплескивая:
- Н-нет, это мое по праву. Я не позволю никому, да, да... Твое здоровье, дорогая!
- Подожди! - Я остановил его руку и протянул кружку Сактыме. - Налей!
Удэгеец, ласково улыбаясь, охотно наливал, приговаривая:
- Крепкий напитка, понимаешь: медведь и то пьяным будет.
- А теперь давай выпьем! - Я поднял наполненную кружку и обернулся к Нине: - Ваше здоровье!
