Никита подумал и приписал: «
— Барин, Никита Гаврилович, ехать пора. Пока еще нежарко…
— Сейчас, Гаврила, сейчас иду, — Никита опять обернулся к Алеше.
Они молча стояли друг против друга на пороге дома. Маменька Вера Константиновна стояла поодаль в тени черной от ягод черемухи и с нежностью смотрела на Алешеньку и друга его, такого обходительного юношу — жаль, погостил мало — и казалось ей, что все так хорошо и счастливо, что и понять нельзя, отчего всего неделю назад она думала, что жизнь ее прожита и не сулит ничего, кроме ожидания старости.
Солнце ярко высветило белую рубашку Алеши, било в глаза, и он щурился, заслоняясь рукой от света.
— Отец поможет мне испросить аудиенции у вице-канцлера, — сказал Никита. — Я сделаю все, как должно.
Алеша кивнул.
— А Сашка хотел тебя в Кронштадте искать… Не терзайся, ты все правильно сделал. Я там на столе тебе трактат на память оставил. Там все написано. Ну… удачи тебе!
Никита вскочил в карету. Гаврила закинул внутрь подножку и взобрался на козлы.
— Я приеду в Петербург при первой возможности, — крикнул Алеша.
Он еще некоторое время бежал рядом, держа руку Никиты в своей, но лошади, выйдя на прямую дорогу, убыстрили шаг, и он отстал, махая рукой до тех пор, пока карета не свернула за молодой лесок.
Проводив друга, Алексей прошел в свою комнату и через час вышел одетый в дорожное платье. Маменька Вера Константиновна бросилась было причитать: «Куда? Гостил в родном дому одну ночь! Виданное ли дело!», — но увидев в лице Алеши серьезное, непреклонное и, к своему удивлению, взрослое выражение, смирилась.
Но хоть Алеша и говорил о полной безопасности поездки, никак, однако, не объясняя причины ее, хоть и твердил, что одному ему сподручнее, Вера Константиновна уговорила его взять с собой кучера Игната, самого здорового мужика из дворни, чтоб ходил за лошадьми и оберегал здоровье молодого барина.
