Теперь, в темном от дождя лесу Каллиадес перестал ждать наступления рассвета и вернулся к лагерному костру, у которого лежал на спине Банокл, облаченный в доспехи.
— Мы будем в Трое завтра, — со счастливым видом сказал Банокл. — Примем хороший бой, убьем сотни вражеских ублюдков, а потом я пойду домой, повидаюсь с Рыжей и выпью несколько кувшинов вина.
— Идеальный день, — заметил Каллиадес.
Банокл поднял голову и посмотрел на него; блики костра отсвечивали на светлых волосах и бороде Банокла.
— Что с тобой такое? — спросил он.
Каллиадес лег рядом с ним на мокрую траву.
— Все в порядке, — ответил он и понял, что так и есть.
Он замерз, промок и был голоден, завтра ему предстояла битва с превосходящим по численности врагом, но он редко чувствовал себя таким довольным. Он улыбнулся.
— Думаю, мы слишком много времени провели вместе, Банокл. Я с каждым днем становлюсь все больше похож на тебя.
В свете костра он увидел, как друг нахмурился и открыл было рот, чтобы ответить, но привязанные лошади вдруг затопали и заржали. Несколько воинов устало поднялись на ноги и отправились их успокоить.
— Это снова тот проклятущий черный коняга. От него сплошное беспокойство. Не знаю, зачем мы взяли его с собой.
— Нет, знаешь, — терпеливо проговорил Каллиадес. — Ты сам слышал, как Гектор сказал, что этого коня надо с честью вернуть обратно, как героя Трои. Мы не могли оставить троянского героя с Воллином и его фракийцами.
Маленький отряд из Дардании в придачу к собственным верховым вел с собой последних двенадцать золотых лошадей Геликаона — три из них были жеребыми кобылами — и огромного жеребца, перепрыгнувшего через пропасть с царицей Халисией и ее сыном на спине.
— Мы должны как-то его назвать, — задумчиво сказал Банокл. — Мы не можем все время называть его «тот большой проклятущий конь». У него должно быть имя.
— И как ты предлагаешь его назвать?
— Ослиная задница.
Люди, сидевшие вокруг костра и прислушивавшиеся к его словам, тихо засмеялись.
— Ты всех своих коней называешь Ослиной задницей, Банокл, — сказал конник, сидевший рядом.
— Только хороших! — негодующе ответил Банокл.
— Назовем его Героем, — предложил Каллиадес.
— Пусть будет Герой, — согласился Банокл. — Хорошее имя. Может, теперь, получив имя, он будет доставлять меньше неприятностей.
Он неловко шевельнулся и, удовлетворенно крякнув, вытащил из-под себя сучок.
— Клянусь Аресом, какой это все-таки был прыжок, а! Ты бы сумел сделать такой прыжок, как ты думаешь?
Каллиадес покачал головой.
— Я бы не стал и пытаться.
— Хотел бы я это видеть, — вслух подумал Банокл. — Вот, должно быть, было зрелище! С царицей и мальчиком на спине.
Он помолчал.
— Так обидно, что она умерла. Царица, я имею в виду. После этакого прыжка!
Каллиадес подумал, что Банокл сильно изменился за последние годы. Когда они впервые сражались вместе, он говорил только о выпивке, траханье и битвах, в которых сражался. Больше всего он хвастался тем, что может помочиться на дерево выше любого другого мужчины. Но последние годы смягчили его, и Каллиадес знал, что в этом виноват его брак с Рыжей. Банокл обожал жену и не скрывал этого. Теперь он стремился, как часто твердил Каллиадесу, выиграть войну, уйти в почетную отставку из Троянской конницы и поселиться вместе с Рыжей в маленьком сельском домике. Каллиадес не мог представить себе Банокла землепашцем, но никогда ему об этом не говорил.
Когда погибла жрица Пирия, Банокл был искренне опечален. Он редко о ней говорил, хотя однажды, когда о ней упомянул Каллиадес, Банокл коротко бросил:
— Она погибла в битве, спасая жизнь подруги, верно? Так поступил бы любой стоящий воин.
И больше ничего не сказал.
Таков был Банокл Одноухий, говоривший с уважением о мертвой женщине, с которой даже не был знаком.
— Командующий!
Крик воина вырвал Каллиадеса из раздумий.
— Светает! Мы можем ехать!
Родосец Эхос ненавидел кровь.
Смешанная с грязью на плоской равнине Скамандера, она была скользкой и предательской. А еще она высыхала на рукояти меча, прилипая, как лошадиный клей, и оружие становилось трудно держать.
Ветеран, пятнадцать лет прослуживший в отряде троянских скамандерийцев, Эхос сражался далеко на юге в Ликии, далеко на востоке в Зелии и в снежных северных горах Фракии, но никогда не думал, что встретится с вражеской армией у стен Золотого города.
Мелькнул меч, нацеленный ему в лицо. Качнувшись вправо, Эхос нанес ужасный рубящий удар двумя руками; меч отскочил от края вражеского щита и врезался в щеку противника. Воин рухнул, и Эхос перешагнул через него.
При первых лучах рассвета скамандерийцы атаковали микенскую фалангу к югу от реки. Микенские ветераны были тяжело вооружены и стояли плотным строем. Никто из них не дрогнул, и все долгое утро они шаг за шагом оттесняли троянские войска обратно к берегу реки. Скамандерийцы сражались справа, отряд Гераклиона — слева.
«Проклятые гераклионцы отступили первыми, — подумал Эхос, — и сражение было бы проиграно, если бы не почти самоубийственная атака конницы».
