В одном из своих романов Жузе Эдуарду Агуалуза описывает «великолепную семерку» – группу оппозиционных художников-акционистов, ангольский аналог арт-группы «Война». Родоначальники ангольского хардкора, по-видимому, принадлежали к той же категории. Правда, в их творчестве было куда меньше политики; протест был менее явным. Или скорее так: протестом был сам стиль музыки, столь неожиданный для Африки. Кстати, ведь у Агуалузы «великолепная семерка» тоже почитает хеви-метал. Не иначе как он списал своих героев с натуры; вполне возможно, прототипами послужили те, кого я вижу сейчас перед собой, или кто-нибудь из их круга.
Разумеется, не все члены группы обитают в Казенге. Дом, в котором живет Жузе, находится на другом конце города. В колониальную эпоху его район считался зажиточным. Теперь красивые и ухоженные усадьбы за высокими заборами соседствуют там с халупами и полуразрушенными зданиями. В Луанде издавна ценится любая недвижимость; даже руинированные дома идут по хорошей цене. Халупы на местном жаргоне называются «кубата», что легко запомнить: кубата, кубатура, в общем, клетка. Дома побогаче иногда называют «compão», то есть комплекс, эквивалент английского «compound». В моем иноязычном сознании это слово сразу расщепляется на составляющие части: com pão, то есть «с хлебом». Жилье для тех, кто «с хлебом», у кого есть хлебная работа. После революции эти хлебные дома заселила голытьба из провинций: приходили, стучались в дверь и, предъявив оружие вместо документов, оповещали хозяев о том, что отныне дом принадлежит не им, а народу. В половине случаев и отнимать не приходилось: когда началась война, многие богатые домовладельцы уехали в Португалию, оставив свои апартаменты без присмотра. Легко расправляясь с замками на воротах, возвращенцы из Заира и жители муссеков беспрепятственно занимали дорогие дома в Мирамаре, в Алваладе, в той «старой Луанде», где балюстрады все еще пахли Лиссабоном. Старые хозяева выметались, новые въезжали и за какие-нибудь два-три года умудрялись превратить роскошную усадьбу в трущобу. Но и в таком состоянии, выставив дом на рынок, новые владельцы могли получить за него целое состояние. Перепродав таким образом чужое имущество, они, как правило, исчезали – то ли возвращались обратно в провинцию, то ли еще что. А недвижимость снова переходила в руки новых жильцов, многие из которых были изгнаны из собственных домов тем же самым способом. Иногда люди даже выкупали по огромной цене свои же старые дома – разумеется, после того как грабители засирали их до неузнаваемости.
Карлуш и Шику живут в многоэтажках. На меня эти сородичи нью-йоркских проджектов произвели тяжелое впечатление. Страшный темный подъезд, лифт не работает, надо подниматься на восьмой этаж по темной лестнице. На лестничной клетке вечно околачиваются какие-то странные персонажи. Жузе сказал, что ангольцы долгое время не могли привыкнуть к жизни в многоквартирных домах; даже в люксовых кондоминиумах никто не горел желанием платить за текущий ремонт генераторов, мусоропровода, лифта и прочего общего имущества, и в течение года-двух все начинало разваливаться. Рассказал местный анекдот на эту тему:
– Зиту ничего не делает по дому. Мать его бранит: «Зиту, имбумбавел[88], ты почему никогда ничего не делаешь по дому?» А он ей: «Это потому, маэзинья[89], что мы живем не в доме, а в квартире».
– Слушай, то есть получается, что в этих многоэтажках живет одна беднота?
– Смотря где. Вообще у нас, как ты наверняка уже заметил, очень расслоенное общество. Существует такая старая поговорка: Ангола – богатая страна, в которой живут тридцать миллионов бедных людей. Но в столице все немножко сложнее. Тут есть, например, Луанда-Сул, где новые кондоминиумы и дома с бассейнами. А есть Луанда, где бассейн – это грязная лужа у входа в хижину и нет электричества. И есть Луанда свободных художников, которые презирают деньги, потому что могут себе это позволить. Буржуазная богема, «бобо». Мы не из таких, но, в общем, мы все здесь считаемся людьми, которым повезло. Даже Ману, хоть он и живет в своем муссеке, потому что всегда там жил. Он из бедной семьи. Я из семьи привилегированной. Но по большому счету мы оба – средний класс. А это, поверь мне, уже очень много.
– А разве Ману не хочет уехать из Казенги? Неужели ему там нравится?
– Он у нас диссидент. Пятая колонна.
– Ману?
– Конечно. И его брат тоже. Просто они этого не говорят вслух. Не толкают речи, не выходят на митинги в поддержку КАСА или там Блоку Демократику[90]. Их диссидентство выражается в том, что они живут в Казенге, хотя могли бы, наверное, жить где-то еще. Так что я неточно выразился: они – не совсем средний класс. Средний класс в Анголе не диссидентствует.
– А как же вы с Карлушем и Шику?
