В нью-йоркском музее «Метрополитен» неизвестный маньяк убивает нескольких музейных служителей и берет в заложники одиннадцатилетнего мальчика. В обмен на заложника преступник требует встречи с Джеймсом Нортом, детективом четвертого полицейского округа Нью-Йорка.Сам Норт не знает, что его судьба сплетена с линией бессмертной судьбы Киклада, критянина, погибшего в бою в древней Трое, и протягивается через Рим времен Нерона, Византию, империю Карла Великого, средневековую Прагу, чтобы странным образом влиться в многоликую сущность, которая единственная способна противостоять Атанатосу, воплощению мирового зла.
Я помню день своей смерти.
Подробности стерлись. Остались лишь неясные ощущения, годные единственно для того, чтобы сделать ночные кошмары ярче. Я помню леденящий скрежет металла о металл и пронзительный многоголосый вой: резня под парусами. Жажда крови. Ручьи пота струились по моим рукам. Грязь и жир пятнали мраморные плиты. Вонь горящего мяса – оно шипело и плевалось на огне, словно вырезки молодой свинины. Истекало соком. Кровь лилась щедрой рекой, как вино. Лучшая жертва богам – люди, а не животные.
Мне сказали, что конь сработал. Не знаю, почему это запомнилось. Конь сработал. Такие дела. Помню, как я убивал. На одного я налетел так быстро, что он и дернуться не успел, а только прикрыл рукой нос. Я сжал ладонями его голову и выдавил его глаза большими пальцами. Не помню, кричал ли он. Наверное, кричал. Подробности тонут в тумане. Этот кровавый пир закончился в один миг, когда мой собственный живот оказался вспорот, а кишки вывалились наружу, как лоскутья из тряпичной куклы.
Я размахивал мечом, а удар врага взрезал мне живот. Второй удар отсек мою правую руку. Это был конец. Рука упала на землю, но окровавленные пальцы так и не выпустили рукоять меча.
Я не знаю, что было потом. Все теряется в тумане. Остались неясные ощущения, годные лишь для того, чтобы сделать ночные кошмары ярче. Может, это и к лучшему. Я не хочу помнить ужасы, свидетелем которых я был. Хотя знаю, что в тот день видел зло и не смог ему противостоять.
Очнулся я в сумерках. В моей одежде кто-то рылся. Наверное, приняли меня за труп. Я застонал, ошибка вскрылась. Меня вытащили на улицу и погрузили на какую-то телегу.
Потом начался дождь. Но дождь лился снаружи, а я был в пещере, озаренной отсветами костра. Я лежал, то погружаясь в забытье, то всплывая на поверхность сознания, и не понимал, как долго это продолжалось. Понимала она – стерва с растрепанными волосами, которая жадно глядела на меня и ждала, когда я вдохну запах ее колдовского варева. Вдохнув, я замер, не в силах отвести от нее взгляд. Поэтому я видел ее подлую волшбу.
Она внимательно разглядывала мои кишки, будто я был жертвенным барашком. Можно подумать, что мои внутренности показывали будущее. Не знаю, что она там увидела,– ведь будущего для меня не было. Такие не живут. Но она намазала меня медом и одела. Дала ягод, пива и коры деревьев. Протолкнула каждый кусочек еды в мое истерзанное горло. Она вновь принялась колдовать, отчего пламя взметнулось еще выше, а пещера начала кружиться. Ведьма сбросила одежду и распустила густые черные волосы. Она вспрыгнула на меня сверху и, к немалому моему удивлению, некая часть моего тела стала ей послушна. Колдунья шипела, ругалась и требовала дать ей мое семя. Набросилась на меня с кулаками. Вокруг нее вспыхнуло белое пламя, заклубился дым, но все потонуло в вихре ее страшных волос и блеске голодных глаз. Так продолжалось, пока она не получила то, что требовала.
И когда она успокоилась, огни погасли, а я был оставлен умирать от ран и жажды. Я лежал, вдыхая вонь собственной разлагающейся плоти. А потом она привела его, уверяя, что спасла меня для него. Он поднял меч и пронзил мой висок.
Умирая, я посмотрел ему в глаза – и все понял.
Я помню день своей смерти. В тот день я стал свидетелем собственного зачатия.
Мое имя – Киклад. И вот моя история.
Познай себя.
Он заколол первую жертву ровно в десять часов двадцать три минуты. Это установили, когда просматривали запись, сделанную службой видеонаблюдения.
Дело было так. В главный зал вошел мужчина, одетый в простую серую водолазку. С виду он казался обычным безобидным молодым человеком. Металлоискатель даже не пискнул, когда он проходил мимо него. Минут десять молодой человек помешкал у величественных стеклянных витрин вестибюля. Не взял карту со справочного стола. Не спрашивал, куда можно пройти.
Около трех минут странный посетитель наблюдал, как служители меняют цветы в зале Лайлы Эйсон Уоллес, постоянного донатора музея. Потом он шагнул было к лестнице на второй этаж, но передумал и, наконец приняв решение, направился в левый выставочный зал. Он даже не взглянул на два кассовых автомата для добровольной оплаты. Прошел тридцать—сорок футов по залу греческой скульптуры в направлении к залу Роберта и Рене Белферов. Он казался потерянным. Но не как заблудившийся турист. По-другому.
Особенно когда он заплакал.
