Женщина набрала препарат из другого флакона и накапала на новый тампон.
Лоулесс подступил ближе к Гену и погладил его по волосам. Провел костлявым пальцем по лицу, разглаживая напряженные мышцы.
Ген попытался не вдыхать запахи, нахлынувшие вновь.
«Лимон. Лаванда».
– Обоняние – самое древнее, самое глубинное, самое животное из всех органов чувств. Ему не требуется проходить через таламус. Запах напрямую воздействует на средоточие нашего естества.
Рыжеволосая женщина поднесла новый ароматный тампон к носу Гена. Пленника уже начал пробивать пот.
«Жасмин. Неизбежный. Неотвратимый».
Лоулесс скользил пальцами по лицу Гена, стараясь не касаться электродов.
– Ощущение запаха не только напрямую связано с обонятельными центрами в средней теменной доле мозга, но и со всей лимбической системой. Оно непосредственно связано с миндалевидным ядром, центром эмоций человека, и с гиппокампом, средоточием памяти.
О чем говорит этот старый дурак? Бормочет какую-то тарабарщину. В комнате как будто стало светлее. Что они делают со светом?
– Таким образом, механизмы твоей памяти придут в движение, подобно телескопу, направленному на время.
«Что ты знаешь о своей жизни?»
Ген ахнул, задыхаясь. Темноту сознания пронзили проблески нежеланных воспоминаний.
– Как я и говорил, твой мозг опознал молекулы запахов. Они запустили миллиарды химических реакций, побудили целую сеть нервных импульсов, отвечающих за запоминание запахов. Пробужденные воспоминания оказались настолько яркими, что осветили все связанное в твоей памяти с этими ароматами. Воспоминания нахлынут, как лесной пожар, который невозможно остановить. Твои альфа-волны снижаются – это активируются эпизодические воспоминания. Гиппокамп генерирует тетта-волны в отчаянной попытке как-то интерпретировать этот поток информации, связать его с тем, что уже существует. И тем самым усиливает твою долговременную память. Усиливает связи между нейронами. Молекулы запаха – как недостающие части в головоломке, которые в конце концов занимают свои места в давно позабытом, давным-давно уснувшем опыте. Сеть замкнулась. Пожар загорелся. Ты чувствуешь его запах? Ты видишь его?
Ген задыхался и хватал воздух ртом. По его щекам струились слезы. Его поработили нахлынувшие изнутри воспоминания.
– Ты помнишь? Что ты знаешь о своей жизни?
Мальчик стоял под сияющими золотыми стрелками астрономических часов. Ему приходилось туго.
«Думай! Вспоминай, что ты успел натворить. Что же ты сделал не так?»
Над головой грохотал механизм, шестерни и колесики часов отмеряли время в ритме ударов сердца.
– Я… я ничего не делал, господин Атанатос.
– Ничего,– фыркнул Атанатос, набрасывая плащ поверх шелкового красного дублета с красивым шитьем.– Ты довольно быстро ухитрился покинуть лоно своей матери. Это было твоим первым приключением в жизни. А первой благодарностью – то, что ты перепачкал мать, когда она принялась тебя кормить. Про эти поступки уже не скажешь «ничего».
– Ничего особенного.
Атанатос нагнулся над ребенком, взял его за подбородок, сжав пухлые щечки, и пристально вгляделся в глаза мальчика.
– Я тебе не верю.
Откуда-то донесся стук копыт по мостовой. Мужчина оттолкнул от себя мальчика – резко, но без злости. Увы, экипаж не остановился у дома, а пронесся мимо, направляясь в город.
Мужчина посмотрел на небо, на расположение солнца, после чего перевел взгляд на ярко-голубой циферблат часов.
– Где моя карета, Сирокко? Ты сказал: «в восемь». Если я опоздаю к императору, тебе не сносить головы.
– Но восьми еще нет, хозяин. Видите? Часы еще не били.
– Зато били часы Микуласа, разве не так? – хмыкнул Атанатос.
Микулас, каданьский часовщик, который создал огромные куранты Орлой, на собственной шкуре познал коварную природу невежества.
– Превосходно! Часы, которые измеряют три разных времени. Круг из римских цифр делит сутки на двадцать четыре часа. Вращающийся внешний круг из готических цифр показывает богемское время. Когда стрелка подходит к отметке двадцать четыре, солнце опускается за горизонт. И наконец, Микулас добавил измеритель моего времени, вавилонского. Истинного времени суток.
В механизме на башне что-то громыхнуло, после чего раздался перезвон колоколов.
– Это величайшие часы в мире, когда-либо созданные рукой человека. И какую награду получил Микулас за свои труды?
– Король Венцеслас IV,– начал Сирокко, стыдливо разглядывая свои пыльные башмаки,– повелел выжечь мастеру глаза раскаленной кочергой, дабы он никогда не смог создать ничего подобного для другого правителя.
Атанатос горько усмехнулся.
– Вот наказание за обычный измеритель времени. Всего-то! Трудно вообразить, какое наказание ждет человека, который открыл бы природу абсолютного антивремени.
– Хозяин?
Атанатос бросил взгляд на узкие, кривые улочки, ведущие в город.
– Пойдем, сегодня чудесный вечер. Прогуляемся.
– А как же карета?
– Меня она больше не интересует.
Направляясь к берегу могучей Влтавы, Атанатос ткнул пальцем в сторону часов.
– Мастеру Ганусу несказанно повезло, что он изобрел астролябию во время правления совсем другого монарха.