Осенью седмь тысящ сто семнадцатого года от сотворения мира, сиречь 1608 года от Р.Х., к Сергиевой лавре подступили войска самозванца и стояли шестнадцать месяцев… Сопротивление монастыря литовским войскам было не менее упорным и героическим, чем оборона Ленинграда и битва за Сталинград.Об осаде лавры и других событиях Смутного времени повествует живой журнал юноши XVII столетия — «Летописная книжица о смуте в Российском государстве, о геройской защите Троицкого Сергиева монастыря, о пленении и разорении и о конечной погибели царствующего града Москвы, и об иных мятежных делах, достоверно и неложно написанная свидетелем оных, отроком послушником Данилкой».
Сей же Данилка родом отнюдь не из последних людей, а из детей боярских, даже и какому-то очень большому человеку родней приходился, но изменники того человека с некоего высокого места согнали и предали злой смерти. Меня же, Данилку, святые монахи приютили здесь в Троице, и укрыли от злых человекоядных волков — прежде промянутых изменников, подумав: не пришлось бы и этому малому отроку разделить злую и преужасную долю своего троюродного дядьки и прочих родственников.
Потому я и не открываю напрямик своего настоящего рода и прозвания: умный поймет, а врагу или доносчику-кровопийце бог да не даст ума догадаться.
Так с малых лет я оказался у монахов в учениках да на посылках.
А разумом я от бога не совсем обделен, да и в прежние добрые времена, родительскими попечениями, преуспел в разных книжных премудростях, и цифири и риторскому искусству не без пользы обучался. Поэтому не долго я плакал, что не бывать мне царевым боярином, не сидеть в палатах царских и из золотых чарок заморских вин не пивать. Об этом Екклезиаст-мудрец правильно сказал: всё-де суета.
И решил я: стану с усердием к пострижению и иноческому чину готовиться, а как достигну мужеского возраста, буду книги летописные писать. Людям на память, Богу на прославление. Потому что книг писец, если голова не сеном набита, большую волю имеет, совсем как князь какой-нибудь, даже и более. Нужно только хитрость знать: спроста и напрямик не говорить против господского мнения, а окольными словечками даже и о сильнейших людях всю правду можно сказать. А ведь писаное слово долго живет, и до многих будущих потомков дойдет.
А эту книжицу пишу не для людского прочтения, а только сам для себя, упражнения ради. Потом уж, как выучусь, буду красиво писать, и с должным рассуждением, и как подобает. А здесь пока без всякого хитромудрия, в меру ума и по собственному хотению, благо я молод еще годами, с меня и спросу нет.
А нынешним летом, проще говоря — вчера, пришли сюда, под стены Троицы (а следует писать: превеликого и преславного Троицкого Сергиева монастыря, пресвятой и пречестной обители отца нашего чудотворца и заступника преподобного игумена Сергия Р. и пр.) враги с великим войском. А кто они, откуда и зачем — о том впереди речь. И, по-видимому, будет у нас скоро большое разорение и кровопролитие, а может, и смерть всем нам придет от меча. Пока же мы тут за крепкими стенами, и сколько-нибудь времени еще точно продержимся, но уже мне откладывать свой замысел нельзя. Поэтому начну, с божьего изволения. А бумагу и все прочее, для писания потребное, я у пономаря Иринарха тайком одолжил, его не беспокоя.
Вот краткими словами рассказ о том, с чего началась в нашем царстве смута, и как все эти нынешние горькие и злопечальные беды на нас божьим попущением обрушились, и за какие грехи.
А сам-то я толком не знаю, с чего все началось, это наверное только Господь Бог знает, мне же вовек не разобраться. Вот, скажем, царь Иван. (Ино царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, четвертый по числу прежде бывших Иванов царей, Грозный по прозванию).
О нем во многих книгах все подробно рассказано, как он царство Казанское победил и нечестивых булгар себе в рабское покорение привел, как с Литвой целый век воевал, да своих верных слуг и простых людишек всячески притеснял и безвинных смерти предавал. А ведь любят у нас таких царей: хоть злодей, да свой, по-иноземному не чудит, нашим обычаем зло творит.
Был у царя Ивана любимый слуга, из палачей главнейший, во всем государстве первый кровопийца — боярин Гриша Скуратов, по прозванию Малюта. Брал он с охотой на себя многие царевы грехи и невинную кровь. А еще были хитрые бояре, на царский престол с завистью глядевшие, Борис Годунов и братья Шуйские. Эти-то бояре, видя царское к Малюте благоволение, задумали к царю через него приблизиться, самим рук не обагряя. И взял одну малютину дочь в жены конюший боярин Борис Годунов, а другую князь Дмитрий Иванович Шуйский.
И вот ведь как повернулось премудрое и неподвластное разуму колесо судьбы: обоим родам людоедовы дочки принесли удачу, те и другие в свой черед царского престола достигали.
У царя Ивана было три сына: Иван царевич, Федор царевич и Дмитрий царевич. Старший, Иван, еще при жизни отца скончался, и не без отцовского, говорят, доброго напутствия. И когда царь Иван помер, остались по нем наследники Федор и Дмитрий. Дмитрий-то был совсем мал, двух лет от роду, или, может быть, трех, врать не буду. И отправили его с мамками в город Углич на удельное княжение. А Федора помазали на царство.
Этот царь и великий князь Федор Иванович блаженным был от рождения, и по причине слабоумия не мог вверенным ему царством достойно управлять. Только о душевном спасении заботился, а государственных дел не ведал, и слышать о них не хотел.
